Мизантропы сидели и лежали на палубе разрушенного тамайевского катера, его недавно оттащили ближе к воде. Рядом купались, опять появившиеся, японки. Почему-то прямо в одежде, они редко и медленно приседали у берега.
Где вы их только берете таких? — пробормотал Мамонт. — Красавицы списанные.
— С материка вестимо, — отозвался Кент. — Выловил у берегов. Самые дешевые, какие были. Эта Элеонора, а эта Нинель.
— Да ну, — засомневался, сидящий невдалеке, на стволе наклонившейся пальмы, Чукигек.
— Шучу, конечно. Это я для удобства придумал.
Элеонорой была высокая и сутулая, немолодая уже, женщина с костлявым потасканным лицом, Нинель — прежняя, с обесцвеченными волосами.
— Волосы покрасила, — высказался по ее поводу Чукигек, — а все равно видно, что нерусская.
— Что вы хотели? — отозвался Кент. — Натуральные бабы. Вам пойдут.
Мамонт смотрел на Элеонору, теперь зачем-то стирающую в стороне простенький лифчик.
"Наверное, это женский инстинкт — сразу стирать там, где есть хоть какая-то вода", — Он подумал, что теперь понимает, почему у южных примитивных народов в вечной моде полногрудые женщины:
"Только там, где они всегда одеты, можно считать красивыми женщин плоских и худых."
— Некрасивые дочки получились у их родителей. Видать их здесь тоже по пьянке делают, — Мамонт уставился на бурые женские соски, похожие на какие-то ягоды. Японка вопросительно посмотрела на него круглыми по-мужски безресничными глазами. Показалось, что она чем-то похожа на Джульету Мазину.
"У некрасивых людей сходство встречается редко. Тем более между итальянкой и неизвестно кем. Жители Окинавы здесь, кажется, не считаются вполне японцами."
— Не хотел бы я проснуться утром и увидеть такую рожу.
— Тебе достаточно и такой, с твоим небольшим аппетитом, — отозвался Кент. — Припади к ручке. Перед тобой дама, даже девушка в некоторых местах.
— Девушка, — пробурчал Мамонт. — Таких девушек…
Японки столбиками застыли в воде, молча прислушиваясь к ним. Кажется, Кент был даже доволен, что японки не понимают его, как всякому любящему поговорить ему нравилось слушать только самого себя:
— Жена даже святое, мою коллекцию порнографии, заставила уничтожить, — Кент кивнул на лежащий рядом на палубе журнал с глянцевой девкой. — Я их соседям в почтовые ящики покидал. Пенсионерам — скидка, — Лежа на горячих досках, Кент шевелил зелеными ступнями: свои белые туфли он недавно покрасил зеленкой, а они принялись линять изнутри. — И колеса от сердца, лекарства мои, выбрасывала. Говорит, чтоб скорее сдох.
По берегу ехал корейский подросток верхом на корове. Торопясь миновать опасных мизантропов, горячил корову палкой.
— Всадник бледный, — прокомментировал, глядя ему вслед, Чукигек.
Вдалеке, разбрызгивая лужи, оставшиеся после отлива, строем бежали американцы, скандируя на ходу что-то хвастливое.
— Полузащитники родины, — проворчал Пенелоп, — Эх, срезать бы гадов из пулемета.
— И что делают здесь? — заговорил, до сих пор молчавший, Козюльский. Такое долгое молчание было необычно для него. — Аж сюда догадался добраться американ этот. Большие доллары тратит. Сидели бы дома, водку пили, чем здесь по песку бегать, зря орать.
"В армию идут мазохисты", — Сейчас он испытывал что-то вроде облегчения, глядя на трусящих тесным строем подневольных людей. Ему повезло: его не было среди них, тяжело топающих ногами в горячих сапогах, скандирующих какие-то неуклюжие куплеты: что-то злобное про коммунистов, как он сейчас расслышал.
Вольные мизантропы скептически рассматривали американцев. Сейчас те, выстроившись в шеренги, подпрыгивали, расставив ноги.
— ЧуднАя у них физкультура, — высказался Мамонт. — А вообще, длина жизни меньше всего зависит от зарядки. Детские уловки все это.
— Физкультура, — презрительно протянул Козюльский. — Физтруд и только. Я вот никогда не болел, не припомню.
— Где же ты трудился? На какой ниве? — скептически отозвался Чукигек. — Стакан подымал?
— Не стакан!.. На стройке. Устроился на штукатура учиться. Только мне там пистолет монтажный попался, и захотел я прораба застрелить. Рассчитал все хорошо, правильно, — неторопливо стал рассказывать Козюльский, — чтоб дюбелем его насквозь пронзить и следов своих в ем не оставить. Но мудак тот крепкий оказался, сухой: дюбель в нем застрял. Крику было. Гаду этому что, и сейчас, наверное, живой, а меня зато в места заключения. На самый Восток, на Дальний, исправлять трудом. Потом люди говорили, надо было в глаз его бить, как белку.