"Никак Марико?" — Силуэт с поднятыми вверх кулаками. Большая голова на тоненькой детской шее. Чукигек уже носился по берегу с развевающимся мизантроповским флагом.
— К позорному столбу! — кричал кто-то. — Все подпишемся на заем!
— Смерть гидре империализма, — вдруг крикнул Мамонт.
— Смерть! — В сторону корабля полетели пустые бутылки. — Свободу частному капиталу! — И совсем уже непонятное. — Неправильной дорогой шагаете, товарищи!
— …От лица прогрессивного человечества… Мы, люди доброй воли… Суровый приговор говнюкам от истории… На хер поджигателей… — Лозунги плавно перешли в банальный мат.
Толпа полуголых оборванцев, выкрикивая похабщину на разных языках, прыгала по берегу.
"А я еще беспокоился, получатся ли из них дикари."
Внезапно погасли прожекторы на судне, и они, почти неожиданно, оказались в темноте.
— Мизантроп говорит свое гордое "нет", — пронзительно прозвучало прощальное.
— Ну все, кончен день забав, — сказал Мамонт, оттер со лба дневную испарину, — вакхические пляски, сатурналии, блин.
Сонм корейцев исчез. В воздухе остался запах пыли, к прибрежным кустам был как-то прикреплен самодельный холщовый плакат: "МЫ А "
— И что, трудящиеся острова Мизантропов?.. — Мамонт, задрав голову, смотрел в небо, особо густо заполненное сегодня вертолетами. — И что, опять на цепь? Вновь в край осиротелый?
— Будем болтаться на одной рее, товарищи джентльмены, — В легкомысленных словах Кента прозвучала невольная растерянность.
— Готов перерезать себе глотку, если это не так. Клянусь Нептуном! — гаркнул Чукигек и загоготал. Он все заметнее подражал Кенту. Пацан где-то пропадал и сейчас вернулся заметно выпивший. — В Библии еще советуют повесить на шею мельничный жернов и утопиться.
Кент покосился на него, но промолчал.
— Теперь в дом залезут, обворуют, — скрипел появившийся Демьяныч. — Кто теперь по острову лазит?
— Из моего дома могут вынести только мусорное ведро, — почти про себя пробормотал Мамонт.
— Это из твоего!.. — продолжал ворчать Демьяныч.
"С возрастом пьянство из области удалого веселья плавно переходит в мученичество," — почему-то подумал Мамонт, глядя на Чукигека. В последнее время пацан приобрел совсем дикий вид: неимоверно расклешенные штаны и жилет в цветных заплатах, отросшие волосы свешиваются на лицо.
"Неуютно чувствую я себя в собственной шкуре. В сердце булькает что-то, — мысленно пожаловался он кому-то. — И почки… В глазах темнеет."
— От тела уже ничего не осталось хорошего, — пробормотал он вслух. — Так неблагоприятно относиться к единственному здоровью.
— Чего?
— И не сплю почти, — сердито заговорил Мамонт. — Чем старше становишься, тем сложнее и сложнее на свете жить…
— И пить, — закончил ухмыляющийся Чукигек.
— Чем болеешь? — без интереса спросил кто-то.
— Всем. Из хорошего в организме остался один мозг. Уже не хватает здоровья на безделье… Ладно, у меня дела. Поползу к себе в чулан, подыхать.
— Погоди, дядя Мамонт, не расходись.
Мамонт вопросительно посмотрел на Чукигека. Появился Квак, опять стремительно заговорил о чем-то на своем птичьем языке.
— Он говорит, — пояснил Чукигек, — что Наган клад нашел. Там он, в овраге… В овраге, за японской ресторацией.
— Какой клад?
Мудак захихикал.
"С кем приходится работать", — мрачно думал Мамонт, шагая за Кваком. Сзади захрустели в буреломе мизантропы.
— Оружие там, — наконец, пояснил Чукигек.
— Холодное? — прозвучал во тьме Кент.
— Теплое. Заколебал ты…
— Какое еще оружие? Палицы и бумеранги? Вот гондурас!
Впереди щебетал Квак.
"… Господина Нагана говорить, кушать будут давать. Долг. Деньги потома…" — разобрал Мамонт.
— Пилять, — зачем-то добавил Квак. За время, проведенное на острове, все корейцы полюбили материться по-русски.
— Помню, в войну, — рассказывал кому-то Козюльский, — забежал в деревню одну. Жрать очень хотел. Захожу в хату чью-то, дали мне картошки, капусты там, сала даже немного. А тут полицаи в деревню- патруль… Я на сеновале успел спрятаться, в сарае, а полицаи меня по всей деревне — искать. Один на сеновал залез и давай в сено штыком тыкать. Бьет и бьет… Я оттуда выскочил, кричу: "Дяденька, не убивай." Штык тот — прям напротив, в сердце упертый. Плачу.
— И что? Живой ведь, — Пенелоп, похоже, был единственным, кто еще не слышал эту историю. — Отпустил, значит, тебя?.. А винтовку отнял?..
За японской "ресторацией", маленьким щелястым домиком на сваях, двигались огни. В темноте звучали голоса Пенелопа и Козюльского: