— Поедешь? — Прыщ тер пальцами лицо, скатывал в катыши грязь и отщелкивал в пространство.
— К ней? — Сашка свесил голову. Спустил слюну. Огонек зашипел, исходя дымом. — Она мне чужой человек. Проститутка. Срок за это отсидела. А я — нагулянный. Как себя помню, так и мать с мужиками. «Папочки!» Когда подрос, начала хахалей стращать: «Сашка скоро вам всем, кобелям, морду разобьет». И мне: «Никогда не будь таким».
— Да. Не думал. — Прыщ болтал ногами. — Не думал.
— Как притащилась, сразу собутыльников подобрала. Со всей командой из дома семнадцать гуляла, а жила с Акулой.
— Который из тюряги весной вернулся? — Прыщ позевывает.
— Он. Пятнаху отмотал. — Сашка дергает пальцы. Хруст. — Теперь Самсона клеит.
Они замолчали. Солнце греет их, как булыжники, умостившие переулок, как листы жести на крыше, как воробьев, бултыхающихся в песке.
— Мамочка наша умерла. Я ее похоронил. Старушечка. И я — старенький. — Дядя Костя лежит на ступеньках. Головой вниз. Под ним — лужицы. На площадке — сетка. Газеты. — Купил яичек. Молочко доченьке. А что? Кто позаботится?
Эхо лестницы вторит дяде Косте. Жильцы переступают через старика. С улыбкой отпирают двери.
Проем парадного входа заполняет Аркадий. Выпростав руки, наклонясь, шаркает к лестнице. Перебирает перила. Свешивается через них. Прильнув, ползет, как по канату. Скатывается. Еще попытка.
— Дед, ты что здесь? Подымайся! — Смотрит удивленно. Сверху — вниз. Тянет за руки. Подталкивает под мышки. Ставит. — Вот. Стой. Вещички сейчас соберу.
Костя шмякается лицом вниз. На шум открывается дверь. Захлопывается. Аркадий, согнувшись, тянется к стене. Розовое предплечье выдвигается из черного рукава. Багровый череп с рыжими клочьями у висков врезается в стену.
— Готов! — заключает Аркадий, — оттолкнувшись, накрывает собой дядю Костю. Большого роста, с развитым животом, Аркадий, подобно черепахе, опрокинутой навзничь, шевелит конечностями. Костя хрустит.
Сашка ложится на спину, Мотая головой, вихляя бедрами, заползает под машину. Подсолнух волос стелется по асфальту. На лицо капает масло. Как животное непослушное, материт грузовик, точно уверен — брань исцелит мотор.
Он успешно врачевал уже не один автомобиль в гараже. Не за деньги: «через гастроном». Сашка больше не работает здесь — уволен за прогулы. Теперь дежурит в котельной роддома. В гараж приходит часто, почти ежедневно, и до ночи ковыряется в машинах.
На руке — татуировка. Ее имя. Крупные сине-зеленые буквы читаются на расстоянии. В локтях на сгибах — швы. Резал вены. Из-за нее. Верхнего зуба нет. Выбили. Дрался. Из-за нее.
Скоро год как знает Тамарку. На ночь остался в день знакомства. У Тамарки кто-то был, но какая разница. Ему — хорошо. Обижает ее, но это за дело.
Сашка вылезает из-под автомобиля. Вытирает тряпкой руки, но они остаются синеватыми, а грязь забивается в поры, в ямки, из которых торчат короткие с золотым отливом у корня волоски.
— Перекинемся? — Прыш протягивает распухшую замусоленную колоду.
— Да ну, с тобой играть! — Сашка продувает папиросу. — Чего-то Самсон долго?
— У тебя она как половая щель. — Смеется Прыщ. Сашка смотрит на костяшку. Ею теперь долго не бить. — С кем схватился?
— С Аркахой. К Томке повадился. Льнет как пластырь. Я пьяный вчера притащился. Ну и понеслась. — Сашка затянулся. — Я предупреждал. Что взял?
Как старик или — как на солнце прищуривается Сашка на три бутылки, зажатые в руках Самсона.
— Кав-каз. А по мне хоть йод. — Прыщ улыбается. От зубов — пеньки. Бугорками угри, Повернулся к Самсону. — А ты?
— Без разницы. — Самсон выдергивает палец из носа. Разглядывает.
Они зашли в гараж. Прыщ заложил дверь лопатой. Сели на лоснящиеся табуретки. На столе, служившем и верстаком, и ложем, разложили еду: двести закусочной, полформового, три конфетины.
Прыщ быстро заговел. Начал гнать про войну. Показывал ногу. Мы ему не верим. Стебемся. У него каждый раз новое. То десантник, то артиллерист, туфта! Раньше верили. Теперь — нет. Когда пришли работать, его с понтом приставили к нам наставником. Уважали. Поняли, не за что. Можем то же, что он. И — лучше. А заливать все умеют..
Сашка Прыща чуть не замочил. Тот стал его за матку крыть. Ни с того ни с сего. Какое его собачье дело?! А Сашка — парень заводной. В стойку уже встал. Моментом бы отоварил.