Среди задержанных — превалирование кричащей нестандартности. Оба соседа в ложных мехах кипят от энергии. Их невоспитанные тела буквально трясет от гнева и ужаса. Я любуюсь ими, не теша себя надеждой, — они не гарантированы от роковых шагов. В их мозгу заложена модель распада.
Мальчик из семьи торговых работников доказывает о свою непричастность к правонарушению. Мне трудно описать, как это определяется, но, согласитесь, в наше время принадлежность к любому клану чувствуется моментально. Подростка насильно усаживают. Почему им спокойней, когда все сидят? Боятся побега?
«И снится нам не рокот космодрома...» — шипит из дистрофичного динамика второе отделение.
Заволакивают пьяного парня. Дружок соседа справа ухитрился смыться, и добычу усаживают на пустое место. Парень ехидно улыбается.
— Что? — словно по телепатическому зову, наклоняется мент.
Парень демонстрирует удостоверение постового милиционера.
— Дай сюда, — протягивает руку мент.
— Не тебе, — парень водит пальцем и прячет удостоверение.
— Товарищ подполковник, — обращается мент к вошедшему, — тут наш попался.
— Сказано было — своих не брать.
Высший чин понимающе смотрит на удостоверение.
— Больше не напивайся.
И к подчиненным:
— Армию и флот тоже не брать.
— Товарищ подполковник, — вопреки вето распрямляюсь и подхожу к высшему здесь чину. — Со мной произошла ошибка. Я не оказывал сопротивления и...
— Фамилия. — Взгляд на волосы. Пятнадцать лет зад их можно было безнаказанно обкарнать. Можно было исполосовать брюки. Можно было оставить меня наедине с боевыми сверстниками.
— Вокинжеков.
Две Большие Звезды тасует рапорта.
— Так вот же подпись свидетеля. Это сроком пахнет.
— Да я просто хотел выйти из зала.
— В отделении разберутся.
Вталкивают девицу. За ней следует молодой человек. Она с порога начинает орать на ментов, требует немедленно врача ввиду сердечного приступа. Менты хохочут. Молодой человек деликатно удаляется.
— Ты сам пьяный, — отстраняет девица мента. — Дайте мне позвонить. Я могу умереть!
Хохот, брань, хохот. Задержанные стебутся, Скоба резюмирует: «Дура!»
— Кто ей дал контрамарку? — голос из-за мундиров.
— Кто тебе дал контрамарку?
— Я вам не собираюсь отвечать!
Четыре Звезды покачивает головой.
— Дай сюда сумку, — вырывает предмет у пьяного мальчика чубастый.
— Что это?
— Кимоно. Я дзюдо занимаюсь.
— Тебе в отделении покажут дзюдо!
— Этого тоже? — обо мне мент.
— Да. Второго дать в помощь? — ухмыляется капитан.
— Не таких бугаев доставлял.
— Да я же ничего не сделал. Ну как так можно?!
Мы поднимаемся по лестнице.
— Наверх? — недоумеваю я.
— Да, наверх, — будто бы я о чем-то проговорился, повторяет мент.
Выходим на плац. Меня запихивают в фургон. Но почему же мы подымались? В какой точке комплекса меня затолкали в машину?
Посмотревший на мои сапоги сопровождает нас в фургоне.
— Ты что, твою мать?!
Я ненароком прошелся по его ногам. Он, может быть, ожидал нападения, обознался в ситуации, но не был бы шокирован побоями, и тон его странен.
Большинство мальчиков из пикета — здесь. Куда нас везут? На расстрел? Теперь моя очередь метаться в неведении.
Напротив мента расположились два дружинника. Для поддержки? Для контроля общественности?
— Курить по одному! — командует мент. — Первыми курят товарищи дружинники, потом по очереди. Что я сказал?! Сейчас курю я! — мент замечает у себя сигарету. Он на той стадии опьянения, когда искусственная бодрость сменяется флегмой. Однако мент борется. Его долг — доставить партию нарушителей в отделение, а потом, вплоть до утра может быть, еще и еще блистать всеми доблестями эмведешника. Неизвестно, хорошо или плохо окажется опорожнить еще стакан-другой, хотя, появись такая возможность, он ни в коем случае не откажется.
— Всем сесть! — багровеет мент. — Я что сказал! Я мужик добрый, но если меня разозлить, тут уж никому не поздоровится. — Он с озорством оглядывает нас.
— В отделении на Гужбанской знаешь как пиндят! — смеется мальчик.
В гомоне я оплакиваю эпоху дуэлей. Я вызвал бы после всех пертурбаций каждого из ментов и смыл бы незаслуженный позор в равной схватке.
Я молю о войне или хотя бы аварии. Я взбешен и испуган, заинтересован и расстроен, но более всего — бессилен, и это невыносимо.
Они будут причинять мне боль и травмировать мое тело — издеваться над тем, что я созидаю и воспитываю.
15 суток — это: товарищеский суд, лишение премий и тринадцатой, позор и новое мнение.