Лучше всего, мыслится, пригласить читателя на экскурсию в мой лимбико-ретикуляторный комплекс где-нибудь через час с четвертью. Но я не в силах, а посему не имею более выбора и перехожу к резюме.
З0+у — сегодняшняя сумма моей жизни. Из известного числа уже ничего нельзя вычесть, однако через х лет настанет пора, когда столь же трудно станет приплюсовывать новые значения. Это случится после того, как трехглавый Дракон всерьез изберет меня своей добычей. Точнее, когда я окажусь достоин того, чтобы стать жертвой.
ЛИЧНАЯ НЕОСТОРОЖНОСТЬ
Повесть
1. ЮЖНАЯ АКВАТОРИЯ
— Сколько ходок? — Инженер по ТБ тасует документы. Едкое разочарование. — Что, не сидел?
— Нет. — Спринтерски роюсь в памяти. Кто мог фальсифицировать биографию?
— И статьи нет в трудовой книжке? — словно о необходимом атрибуте, как прививка манту или флюорография.
— Да я, знаете, никаких замечаний не имею. — Надо ли в этом отчитываться? — Практически не пью.
— Не показалось бы тебе там туго. Смотри, чтоб на следующий день не припылил ко мне за переводкой. — Инженер заселяет полые графы. — На Южном в основном уголовные элементы: они и зарплату могут отобрать, и по голове настучать. Ты, я смотрю, парень здоровый, но один, говорят, в поле не воин.
Визирую присутствующих периферическим зрением. Ошибка очевидна, но впечатление, что лица загримированы, — неотвязно. Обладая даром чтения кармы, я мог бы расшифровать метаморфозы физиогномики. Каждая маска — калейдоскоп минувших судеб. Внезапность ракурса выявляет незаурядность, но мимика разрушает эфемерный фантом тирана или реформатора — передо мной вновь деградировавший организм. Иллюзии патриаршей рясы и монаршей мантии конкретизируются в залатанную экипировку рабочих по дно- и берегоочистке, трансформируясь далее в карнавальные костюмы комиков: штурманка и сетка из-под лука для сохранения конфигурации волос, летная полярная куртка и монтажная каска, милицейский китель и тюбетейка, морской бушлат и прожженное окурками сомбреро. Регалии отличия и доблести фокусируются в значки ГТО, «За спасение на водах», «Ленинграду — 250 лет» и просто — дыры. Плоеный воротник — в гипс.
В объеме — перманентный говор. Вначале я не пытался опознать стандартную суть, теперь недоумеваю: лексика рабочих доступна мне пунктиром. Азбука татуировок и специфика диалекта обнаруживают в моих коллегах ветеранов ГУЛАГа. Человек с лицом каменного идола гипотезируется как лидер сидящих. Диалог с начальником участка формирует из него старшего мастера. Приближением к истинности флибустьерской упаковки оказывается Панч: черный мундир, блистание золотых шевронов, фуражка с «крабом».
В детстве меня неизменно притесняли: я освобождал от мелочи карманы по требованию юных гангстеров, в школе под угрозой расправы меня заставляли кривляться и выкрикивать матерные заклинания. Существовали парадные, мимо которых я боялся ходить. Моя видимая благополучность вызывала стремление поиздеваться у самых неагрессивных подростков. Теперь я вкомпонован в конгломерат персон, на которых я раньше (теперь?) страшился остановить взгляд, потому что они чувствовали мою незащищенность на дистанции.
— Мы будем обслуживать акваторию Пьяной гавани. — Гостеприимная улыбка, заячьи резцы фиксируют нижнюю губу. Начальник участка объясняет мне, как добраться. — Я вас направляю туда дежурить. Кроме того, мы будем выпускать стенную газету «Южная акватория», в которой будем отражать жизнь нашего участка. Если вы сможете ее оформлять, то за это тоже станете получать деньги.
— А по концовке она от бормотухи и подохла. День валяется. Второй пошел. Зашмонила. С бодуна и не догадаюсь, что с ней толком-то сотворить. Кое-что гопникам задвинул. Ну, то, что она при жизни от меня прятала. Ваза — треха. Телевизор — пятера. Туфли — треха. Мужики приходят, чего-то советуют, — жизнь-то идет! «С нами сядешь, мамаша, прости господи!» — я говорю, они — ржут...
В фургоне — двое. Они разомлели от пыла буржуйки. При знакомстве оба выдают значительное опьяение.
— Езжай домой. Утром вернешься. Ничего здесь не учится, — рекомендует Хрусталь.
— А мало ли мастерица проверит да вломит. — Гуляй-Нога встает. Он припадает на ногу. Вспоминает, что при пилке дров на участке на голень упал чурбак переломил кость. «Мужики сапог стали удалять, нога вместе с ним поехала». Калека хихикает, Панч посоветовал не сообщать о том, что травма — производственная. Потерпевшему заполняли рабочий табель, предоставив возможность лечиться. «Теперь здесь — санаторий».