Зимой, чтобы утешить племянников, Валя привозит из загородной поездки уклеек. Бидон полный: нечем рыбам дышать, и как только открывает она посуду, несколько пресноводных выпрыгивают. Ребята водворяют беглецов. Идут на кухню. Использовать для рыбьего жилища Анна разрешает старую кастрюлю без ручки и таз с эмалью поврежденной. Уклейки в поисках воздуха выпрыгивают из проруби, говорит Валя, бьются недолго и примерзают. Она подобрала этих обреченных и — дарит. «А хатытэ — сварытэ», — предлагает Валя. Вода, как учит она, должна отстояться. Сейчас — нет. «Нэ нада, малышки маи! — нервничает Валя. — Кхакым-ныбуд скалярам атстаивай!» Наполняет емкость. Переправляет рыбок. Они вялые и полусонные. Двух Валя выдергивает и резко бросает в ведро. Вот как это просто! Жизнь — смерть!
Мальчикам нравится держать в руках рыбешек. Скользкие, пульсирующие боками, они полны жизни. Так мало тела и так много жизни! Часть питомника уносят в школу. Оставшиеся почему-то вымирают. «Дарагые! Им нюжна праточный вада!» — утешает Валя.
Чтобы увлечение могло перейти в призвание, Осталова приобретает аквариум. У рыбок — новое жилище. Жизнь их — рай: Еда сама сыплется в воду. Никто не нападает. Водоросли гладят проплывающих рыб. Лампа в рефлекторе просвечивает их тельца. Был бы рай, если бы не куб аквариума.
Рыбки все равно дохнут. Что же делать? Как выручить их, беспомощных? Бессловесные, не выражая своей боли, качаются они поплавками, умирая. Берешь в руки: мертва? Мертва.
Мягкость в воспитании должна сочетаться с жесткостью, считает Анна и, наказывая, закрывает сыновей, не зажигая света, в ванной. Если не запирает, то они высовываются, постоянно оборачиваясь в темноту, нет ли там какого страшилища? Когда задвижка защелкивается, то через какое-то время дверь очерчивается пепельным кантом света, в полосе которого можно различить пальцы. Уверенный, что помещение полно чудовищ, начинаешь попискивать, и на скулеж твой Ларка обычно отворяет дверь.
Темноты боишься очень и вечером выйдя из комнаты, попадая в черноту коридора, не закрываешь дверь, чтобы, очутившись в пласте помидорного света абажура, дотянуться до выключателя, — щелчок — и апельсиновый свет насыщает цветом корешки книг на полке в нише, пальто на вешалке. Обои. Вроде — никого. Крякнет распахнутая створка двери в переднюю. Тут бегом уже, потому что до выключателя, что примостился на стене над тумбочкой, не дотянуться. Вытянувшись на цыпочках, нажимаешь кнопку. Нет, не горит. Что же это?! Еще. Еще! Лишний раз — погасло. Вот. Наконец. За спиной уже масса чудовищ. В любой миг вопьются они в тебя. Самое коварное там, за выступом стены, у входной двери.
В туалете почти не страшно. Только поглядываешь вверх, где чернеет прямоугольник вентиляции. Оттуда может нагрянуть беда. И еще. Из унитаза. Изо всей силы поэтому тянешь за фарфоровую ручку, огромной каплей повисшую на цепочке, привешенной к бачку, не умерщвляя, конечно, а только лишая чудовище возможности вылезти.
Путь обратный — бегом. Бывает так, что в темноте прихожей головой врезаешься в мягкий живот няни Любы. Она охнет, ты — закричишь, погладит тебя по голове, перекрестит повернувшегося спиной, прикасаясь щепоткой пальцев, поковыляет дальше.
Герои книг — страшные герои — оживают ночью. Они затаиваются по всей квартире. Я вижу их. Занавески становятся двумя молчаливыми великанами. Они могут неожиданно сгрести меня в охапку и упереть невесть куда. Свет луны подтверждает мой страх, выкрадывая части шляп, носы злых существ, запрудивших комнату. У двери, за одним из шкафов, явно спрятался кто-то. А под столом?! Несколько злодеев только и ждут, когда ты заснешь. Страшно. Безвыходно. Все спят. Никто не подозревает, что кругом беспощадные монстры. Начинаю скулить. Вначале тихо. Совсем уж про себя. Потом, набавляя силу, до мышиного писка. Громче. Еще громче. И когда со сна всполошится мама: «Сынок?! Тебе плохо?» — «Не знаю. Стррашно».
Но обычно изголодавшиеся по сну мама и сестра не воспринимают высоких частот моего стона. Тата — глуха после бомбежек войны. Серегу не волнуют мои звуки, и только Фред подходит ко мне и упирается носом, словно ледяным соленым огурцом, в лицо. Собака! Топлю лицо и ладони в его кудрях, но разве может пес утешить меня? Объяснить, почему мне так плохо, так одиноко, почему я лежу здесь, в этой комнате? Кто я? И кто существо, которому я скажу это единственно произносимое Ты? Кто это? Смерть?