Едем навестить Серегу. Интернат на Облодае. За интернатом — пустырь. Домов дальше нет. Стою, зажатый холмами мусора, поросшими травой. Бурьяном. Они похожи на головы. Чьи? Неизвестно. Чьи-то обросшие отрубленные головы. Из здания выбегают ребята. Резвятся. Кажется, будто на части разлетаются. Вот взбрызгивают в воздух руки, ноги. Головы. Через холмы пробирается ко мне один из них. Страшно. И интересно. Что-то необычное, зверское передо мной появится. Он подбегает. Лицо его, руки — в бородавках. Круглый и грязный. «Ты брат Сереги? — И, не дожидаясь (я ведь один в холмах) : — Пошли!» Куда он ведет? Неужели и меня отдает мама в интернат? Грязен и вонюч. Улыбается. Школьная форма на нем — в синих чернильных пятнах. Замызганная.
После узнаю, он — самый распущенный в интернате. Фамилия — Грубов. Лицо мальчишки покрывается пятнами от самых безобидных шуток в его адрес. Ругаться ни при ком не стесняется. Иногда мне страшно взглянуть на него, когда сидит у нас, обедает, но и тянет к нему — и брата, конечно, тоже.
Отец, отец!
Обнаружив, что изменения, произошедшие в сыне, не в лучшую сторону, Осталова забирает Сережу из интерната. С осени он отправляется в покинутую ранее школу. А дома, при сыновьях, Анна решает иметь какого-то серьезного человека, и таким оказывается Приданчук, которая, назначив сумму, соглашается. Осталова просит своего «младшего друга» дисциплинировать мальчиков, подогнать по гуманитарным предметам. Однако авторитет Приданчук тает. Наказания ее кажутся братьям несправедливыми, прежнее восхищение ею, Зинаидой же детям внушенное, любовь к ней сменяются иронией и недоверием. Насмешками. Приказы Приданчук весело обсуждаются, а выполняются с открытой неохотой. На вопросы ее: «Любите меня? » — ребята ничего не могут ответить и только после ее неиссякаемой настойчивости бубнят: «Ну да. Да». — «Ну, так любите?» — «Любим». А как-то Дима отказывается отправиться в угол, и Зинаида, предчувствуя свое полное падение, решает непременно вернуть расположение братьев. Для этого она пытается ребят порадовать. Так, берет Диму на вечер в Дом офицеров.
Какой это был праздник! Сколько мундиров! А на них ведь пуговицы, погоны, звездочки. Нашивки. Парад восторгов! Военные танцуют с Зинаидой, склоняются, спрашивают о чем-то. До меня доносится «племянник». Мне тоже хочется танцевать, и я кружусь вокруг своей оси, одну руку то уперев в бок, то расправляя (крыло), вторую возведя к потолку, стараясь изобразить и мужчину, и женщину, столь часто виденных на экране телевизора.
Военные — страсть. Влюбляюсь в этих добрых дядей, могущих, внезапно выудив пистолет, порешить врага. Издали приметив мундиры, мчусь, прижав ладонью правый бок, согнувшись вправо, боли наперекор, — мчусь, чтобы в нескольких шагах от них пытаться пройти как военные на параде, держа руку у виска (честь). Дома хвастаюсь: «Сегодня я отдал честь генерралу!» Мечтаю об армии. О форме. Я — участник кровавых боев за Новую Власть, рублю белых, гоню своего коня, рублю махновцев, пленяю басмачей, правлю танк на фашистские шеренги, стрекочу пулеметом, кричу: «Патрроны! Патрроны!» — и умираю. Меня убивают! Сколько раз меня убивали! Сколько раз я умирал! Пули, как пчелы, облепили меня дырами ран, и я, расхлестывая кровь, все же что-то совершаю еще для победы, убиваю кого-то. Взрываю мост. А вот кулацкий нож режет меня. Я — герой Валя Истукан — оседаю на отражающих смерть глазах изранивших меня отца и брата (Отец? — Отец!). И я уже — Рита, бьют меня, пытают, волокут голышом за волосы на мороз — вешают, прибив к груди табличку: «Партизан». Сколько я пережил! Сколько мук и смертей!