Осталовы зовут друга Белка. Рождение клички неожиданно и просто, но потом, когда она уже приросла к человеку, думаешь, вспоминаешь — откуда? — но никак не расчленить на понятные куски появление прозвища. Мальчику нравится кличка, и вскоре на территории слышится частое: «Белка! Белочка!» Глядя на лицо Орфея, Осталовы открывают свойство лиц меняться. Это, замечают они, не у всех людей, а у тех, в ком есть что-то, какое-то наполнение. Братья любят смотреть на Белку. Это оказывается интереснее кино и книг. Это — тайна. Лицо Орфея остается вроде бы тем же. Нос. Рот. Глаза. Но каким-то смещением основного изображения становится вдруг ликом девушки, старика, мордой волка.
Фигура Орфея — безупречна. Осталовых восхищают мышцы груди, которые шевелятся, распределяя нагрузку при движении мальчика. Чарующе напрягаются бицепсы Тесемкина. А еще — ноги. Мышцы на них обозначаются при ходьбе. Орфей постоянно в шортах и часто с обнаженным торсом. Девочки замирают, когда он проходит мимо, но Орфей с ними немногословен и резок. «Эта?» — глядя в глаза девочке, спрашивает он, если Осталовы сообщают ему, что она — самая красивая. Девочка смущается и как-то сразу дурнеет. Братья понимают, что для Тесемкина в лагере партии — нет.
Орфей не заступается за Осталовых перед ребятами, а советует: «Без слов бейте в морду», но они так не могут и, продолжая над всеми иронизировать, готовят себе уже знакомый час, когда собираются все ребята, закрывают двери и ставят кого-то «на секу» или ведут Осталовых в малопосещаемое место, а то просто в уборную. В это лето расправа не успевает созреть, потому что Сережа простужается и изолируется в лазарет.
В родительский день приезжает Катя. С Вепрем. Сестра желает взять брата домой, но врач отказывается его выдать. Тогда Вепрь предлагает Сережу похитить. Кате идея нравится, а то, что родил ее Вепрь, не оставляет места сомнениям. Подойдя к окну, Серафим стучит в стекло. Осталов приближается, и Вепрь объясняет ему знаками, что нужно раскупорить рамы, и, когда Сережа убирает шпингалеты, Серафим распахивает окна и, приняв мальчика на руки, переодевает в «гражданское», по его же идее взятое у врача для стирки. Смеясь, они шагают к станции, где, дымясь от нетерпения, ждут Дима с Катей.
«Я устроился в экспедицию за Снежным человеком, — рассказывает Вепрь в поезде. Сережа с Димой играют в шахматы, и воспоминания Серафима, простроченные стуком колес, доносятся до них фразами. — С нами был один аспирант. Его звали Эд. Звали, потому что он не вернулся. Когда кончилось мясо, затем крупа и даже кофе, мы кинули жребий. Судьба избрала Эда. Мы его съели».
В парикмахерской меня охватывает отчаяние — сейчас остригут! Станешь другим, совершенно другим. Уши, как ручки вазы, почти перпендикулярны вискам. Лоб без волос — большой — открытый. Беззащитный. Лишаешься своего облика, дающего уверенность. Силу. Но вот именно когда стригут — крайне неприятно. Над ушами лязгают ножницы — ненароком отхватят полуха. Что потом делать? И это не самое страшное, а вот то, что парикмахер снимает с тебя волосы, — это ужас перед безвозвратностью содеянного, состояние беспомощности перед чужой волей — стригут. Когда елозит бритвой по брезентовому ремню — страшновато, подбривает шею — как бы не порезал, но вяло уже реагируешь, все равно ничего не вернуть. Уже — подстрижен.
Зная мой страх перед парикмахерской, мама просит сопровождать меня бабушкиного аспиранта — Вепря. Ранее он закончил институт, тоже обучаясь у бабушки. В усвоении языков Серафим обнаружил гениальность. Также: в переводах, остроумии, памяти, выпивках, скорочтении, боксе, стрельбе «по-македонски», успехе у женщин, тратах на таксомотор, займах денег, ресторанных кутежах.
Вепрь — метис еврея с осетинкой. А может быть, корейца с украинкой, хотя, поговаривали, мать его согрешила со Снежным человеком (затем и ездил, искал, и у него — отец!) . Все это, возможно, недостоверно, так что пусть за кровь Серафима ответит его внешность. Схож он с широконоздрым быком, когда исподлобья глядит кроваво-желтыми глазами. Пахнет от него табаком, вином, уличным холодом или жарой, а от тела, в бане, чем-то именно мужским, покоряющим женщин. Кстати, именно в бане (так давно!) я увидел у разоблачившегося от одежд и обуви Серафима вместо ступней с пальцами — копыта. Я сообщил об этом маме, но она разубедила меня, сама смутившись, а в Новый год, когда Вепрь, радостный и пьяный, принес елку, все мы увидели, что аспирант — с одним глазом, блестевшим посередь лба. Мама просила его больше так не приходить.