У Елизаветы широкий профиль и узкий, будто сплющенный, фас. Нос учительницы напоминает Осталовым пестик от медной ступки — такой же длинный, с набалдашником и блестящий. Губа нижняя у Елизаветы так далеко выдавилась вперед, что братья сразу складывают притчу о том, как, наказанная за чересчур солидную компенсацию, назначаемую за уроки, Елизавета, подобно слону, вынуждена таскать бревна, положив на губу и прижав носом. За губой видна клюквенная десна. Она утыкана черными источенными зубами. «Нижние у меня — свои», — хвастается учительница Анне.
В Елизаветиной комнате пахнет дурно, и от старухи тоже — гнилью, — решают Осталовы. Действительно, когда объясняет она теоремы, в нос мальчикам ударяет нестерпимый дух. Они прекращают дыхание. Отворачиваются. «Не вертитесь!» — замечает учительница.
При входе в квартиру Елизавета обязует братьев поменять ботинки на принесенные с собой тапки. Сидя за столом, вдруг отстраняется: «Я слышу запах потных ног». И потом Анне: «Контролируйте детей, чтобы они мыли ноги». «До нее, наверное, доносится аромат собственного разложения», — предполагает Серега.
«У меня разбитый организм, — жалуется учительница Осталовой. И добавляет: — Война. Коллективизация. Война». Во время занятий она принимается вдруг массировать виски. И ученикам: «Сейчас пройдет. Повторите формулы». Но приступ не сникает. Является Зинаида. Сестры переглядываются. Следующий — Платон. Ведет мальчиков во вторую комнату. «Ни один шахматист не возможен без математики. И — наоборот». Играют.
Мальчикам учительница не доверяет. «Меня посещал один двоечник (братья переглядываются). Мать давала ему деньги, а он их присваивал. Мне же от имени матери составлял писульки с извинениями за задержки. На что рассчитывал?» Учительница просит Осталову присылать деньги в конверте, на котором числилась бы сумма, а лучше вручать лично. «Не давайте соблазна».
Получив от Анны очередную плату, Елизавета слабо улыбается: «Ну вот, мы сможем пожить это лето на даче. Кое-что попрошу Зину положить мне на книжку. А из вещей хочу купить кресло-качалку. Это так удобно».
Мебель в комнатах старинная. Висят фотографии в овальных и квадратных рамках. «Портрет наследника», — указывает на одну Сережа. «Это — для истории», — произносит Елизавета.
В день похорон Любанчика Елизавета просит мальчиков зайти к ней, уведомить, что подали фургон. Сообщают. Выбегают на улицу. У машины. Взрослые выносят гроб. Братья скашивают глаза на окна Елизаветы. Их — три. В каждом — лицо. В путанице бликов на стеклах, теней и отражений силятся различить, где — кто. Елизавета наблюдает из своей комнаты. Она — с биноклем.
Занятия с Близаветой обрываются. Намереваясь погулять, — а мальчики решают — не доверяя сестре, — учительница направилась в сберкассу, дабы определить «кое-что» на свой счет. Дорога была не далека, но опасна из-за притаившегося под слоем снега льда. Елизавета упала. «У меня оторвалось бедро, — поведает она потом нанесшей визит Анне. — Теперь мне не удастся выехать на дачу».
После происшествия с Елизаветой Осталова отыскивает новых репетиторов. Их оказывается два: Исай Аронович, математик, — для Сережи и Сидор Лукич, физик, — для Димы. Математик страдает астмой и временами начинает задыхаться и прыскает в себя что-то из баллончика. Когда же он «в форме», то, расколупав шкуру цитруса, манит внука: «Пенхасик, сядь к дедушке наколенки». Делит плод. Дольку — себе, дольку — внуку. Еще у Исая — печень. Лицом он как сушеный гриб. Глаза воспалены. Руки математика в коричневых крапинках. Если Исаю становится неладно с печенью, он застывает, расширя глаза, потом прикладывает к правому боку левую ладонь и обращается в перспективу за окном: «Пенхасик, принеси дедушке грелочку». Внук, не сразу, а после нескольких просьб, тащит по полу грелку. Исай вставляет в тройник вилку и направляет грелку к печени, раздраконивая весь свой комплект одежды: пижамную куртку, рубашку. Исподнее. «Вот так — лучше», — через паузу объявляет репетитор.
Квартира — в бельэтаже. Под окном резвятся мальчишки. Им виден Исай. Дети дразнят старика: кривят рожи, изображают его нос. «Вот видите, как они себя ведут, — говорит он Осталовым и грозит вздрагивающим кулаком. — А это — дети».