Случаются дни, недели, оставляющие в жителях города память на долгие годы, они переполняют граждан мыслями и чувствами. Это дискуссии. Так, некая газета публикует статью, в которой некий ученый излагает свои идеи, прогнозируя развитие автоматизации, механизации быта, касаясь, как примера, кухни: картошку будет чистить робот, мясо станет приготовлять автомат, семейную смету на месяц, а то и на двадцать лет вперед прикинет карманная ЭВМ, в магазин за хлебом — робот, с ведром помойным — он же.
— Да как же?! — озадачена и уже возмущена хозяйка, но не из тех (есть ли они?!), которые посвящают себя исключительно хозяйству, не отстаивая определенные часы за прилавком или не отсиживая те же — в конторе. — Да как же? Я-то на что? — это — она, которая после дня рабочего (самого короткого в мире?) мчится в продовольственный (и — не один! Потому что здесь — хлеб, там, слышите, там — сосиски! А где-то — беги — стремись! — еще разгружают бананы!) и стоит, выстаивает, седея, самую длинную в мире очередь. Это та, которая с детства мечтала: муж, дети, любовь, покой — жизнь. И это есть: муж, который пьян часто и потерял уже свое, детское: жена, дети, любовь, покой — жизнь; муж, который не удовлетворен своей женой, а она — им, и оба ждут, не сознаются себе, но ждут — будет! Явится кто-то. Кто-то! — кричит их душа, рваная, прожженная, измусоленная, заржавленная, бывшая (бывшая?! — поверишь ли?) — ангелом, ребенком — богом в облике того человечка, маленького, веровавшего — будет!
Снежный человек. Каков же он? Да и есть ли? — предлагают гражданам очередную тему. И они терзают себя, что сделать, как обойтись с ним, может быть, существующим. Таинственность, недостижимость в этом вопросе, и кажется людям (не всем — самым хитроумным), что факт обнаружения снежного человека, поимка его и доставка в город, а далее — жизнь в нем, где-то, может быть, в зоопарке, может быть, чтобы не унизить его достоинство (если он — равный), в каком-то доме (кооперативном? жэковском? казенном?) — что-то изменит в жизни горожан.
Проблема космоса. Обсуждение ее не просто волнует — сводит с ума. И как не обезуметь, зная, что не сегодня завтра запросто можно будет улететь на Луну, на Марс. К Солнцу. А ведь оттуда, из влажного ультрамарина неба, с рисовых зерен звезд явятся — пришельцы. И кто они, во что верят? Каковы их идеи? Соответствуют ли они идеям граждан, расперевших своими конечностями стены кухонек и комнатенок, на небо смотрящих, — соответствуют? С детства из объяснений учителей, радио- и телепередач, плакатов и лекций, кинолент и книг граждане знают, вся история человечества явилась лишь подготовкой, первой ступенью к их теперешней жизни. Конечно, вызывая удивление и зло, существуют еще державы, где люди живут плохо, потому что — не так, как здесь, на этой бурой земле.
Смотрю на людей. Много ли им еще жить? Вот этой старухе — неуклюже ступает, будто только учится ходить, — ей уж подошло время, а вот тянет в обеих руках по сумке с провизией — и снова в очередь. А пьяница с глазами-помидорами, доживет ли до завтрашнего утра? Шаток он, а внутренне как-то неподвижен, будто мертвый. Мальчик моих лет, болезненный. Лицо — аквариум его нездоровья. Глаза печальны, и в них отмечен весь его недолгий срок. Встречает же он взглядом свои глаза в зеркале, и что ж тогда его этюдник? Спасет от смерти?
Сплю буквально целыми днями. Будто десять лет назад, когда никуда было не нужно и я мог, не вылезая из постели, проводить в ней все время: поел — и в постель, на горшок — и в постель. Никуда просто не тянет. Любое желание возбуждает мысль, и вновь передо мной беды и болезни. Весь мир оказывается настолько ненадежным, а все живое — беспомощным и хрупким, что жалко всех: и маму, и бабушку, и Крысу даже, а уж себя-то и подавно, а также: газетную киоскершу, жертв фашизма, бездомных кошек, Тутанхамона — всех. Все обиды, нанесенные мной миру, и возможные, пока не совершенные, являются мне — каюсь! Не искупить грехов, не оправдать себя ничем-ничем — что ж, умереть? Чтоб простили меня все, чтоб отпустило мне грехи все сущее — умереть? Но стоит ли? — думаю вдруг. Может быть, обиды мои обратились кому-то испытанием? Жизнь есть жизнь — решаю — и снова валюсь спать.
— Ты проспишь всю жизнь, — доносится мамин голос.