— Не вижу, сколько у вас редис стоит, — сказала та.
— Семьдесят.
— Господи! А я думала, там единичка.
— Не сезон пока для редиски.
— Не, я уж не куплю.
Старушка махнула рукой и пошаркала дальше в своем замшелом пальто. Старенькая, такая же вызывающая жалость как та, что выманила у него десятку. Лаголев сжал челюсти. Ну, нет. Он не подает больше. Хватит. Кто бы ему помог. А? Нет желающих? Половину дня уже криком исходит.
— Овощи! Фрукты!
Торговля вяло, но шла. Будний день. Рынок закрывался в семь, но уже к половине седьмого едва десяток покупателей бродил между столами. До Лаголева они не добирались, останавливаясь у первых от входа столов. Не всемогущ Кярим Ахметович, не смог выбить себе место получше.
Впрочем, на полторы тысячи Лаголев точно наторговал. Встрепенувшись, он достал коробку и проверил выручку. Одна тысяча шестьсот двадцать рублей. Совсем не плохо. У него и по семьсот рублей за смену бывало. Еще бы двести, и, считай, у него на руках зарплата за два месяца, что Кярим Ахметович должен.
Вокруг разбирали лотки, кто-то сметал мусор, кто-то торопился с пластиковыми мешками к контейнерам, громыхали тележки, увозя скоропортящиеся овощи и фрукты к рефрижераторам, выстроившимся на заднем дворе. Столы накрывали пленками. Оставляя за собой влажный след, по проходам поехала юркая поливомоечная машина.
Под сводом расчирикались воробьи.
— Эй!
Левончик затормозил с пустой тележкой у стола.
— А Кярим Ахметович? — спросил Лаголев.
— Там, — неопределенно мотнул головой Левончик. — Нектарин продал?
— Продал.
— Я же тебе говорил!
Вместе они загрузили тележку ящиками и лотками, коробку с яблоками спрятали под стол.
— Деньги, — протянул руку Левончик.
— А Кярим Ахметович?
— Я ему передам. Он просил.
— Но…
Лаголев механически опустил купюры в чужую ладонь.
— Ты уберись пока здесь, — сказал Левончик.
Он спрятал выручку в карман халата и в два приема развернул тележку. Колеса загромыхали по бетону.
— Но он придет? — крикнул Лаголев в худую спину.
— Конечно, придет! — отозвался Левончик. — Он шашлык кушает!
Лаголев, вздохнув, вооружился щеткой. Минут десять выскребал сор, листья, стрелки вялого лука из-под оставшихся лотков, из зазоров, подобрал половинку раздавленного абрикоса и выбросил в урну.
Под потолком зажгли лампы. Рынок пустел. Исчез Рахматулла, пропала дородная женщина, торговавшая с ним по соседству фермерским картофелем. Люди выходили в двери.
Лаголев снял халат и, сложив, убрал его под стол. Все. Он покрутил головой, выглядывая Кярима Ахметовича.
— Зак-ириваемся, уважаемый, — сообщил ему парень в тюбетейке.
— Да, я знаю, — кивнул Лаголев, — я жду.
— Все уже, ворот зак-ириваем, — сказал парень.
— Что? — не понял Лаголев.
Собеседник показал руками — свел вместе, сцепил пальцы.
— Зак-ириваемся. Рынок.
— Но я…
— Нет-нет-нет, — закачал головой парень. — Стой. Сейчас. Нодир! — крикнул он, как, наверное, кричат в горах или в степи. — Нодир, иди!
И добавил что-то на незнакомом Лаголеву языке, отзвуки которого заметались под сводом.
Из каморки при входе выглянул человек в черной форме охранника с кружкой в руке и что-то недовольно спросил.
Лаголев снова не разобрал. Тарабарщина.
— Нодир, — парень указал на Лаголева. — Он!
Нодир спрятал кружку в каморке и вразвалочку, чуть косолапя, пошел между столами. Выглядел он старшим братом парня в тюбетейке, такой же смуглый и скуластый, такой же плосколицый, с тем же узким разрезом глаз.
— Домой иди! — крикнул он Лаголеву еще за метр.
— Я не могу, — сказал Лаголев. — Я жду хозяина.
— Нет хозяина, — оглянувшись, сказал Нодир.
— Он придет.
Охранник нахмурился и обменялся с парнем в тюбетейке короткими фразами. В руке его появилась снятая с пояса дубинка.
— Туда иди! — показал он дубинкой на двери. — Там жди. Здесь нельзя.
— Зак-иривается.
— Мне деньги должны, — упавшим голосом произнес Лаголев.
Нодир пристукнул каблуком.
— Там ищи!
Конец дубинки, покачиваясь, все так же смотрел на двери.
— Спасибо, — сказал Лаголев и пошел прочь.
Хотя зачем «спасибо»? Кому «спасибо»? — вертелось у него в голове. «Спасибо», что дубинкой не ударили?
Нодир проводил его до выхода, даже похлопал по плечу. Вечер дохнул холодом. Створки закрылись у Лаголева за спиной. Он встал на широких ступенях, глядя на асфальт, на каркас автобусной остановки, освещенный уличным фонарем, на пятна луж.