Время от времени Натку так доставал заставленный подоконник, что она находилась в секунде-другой от того, чтобы сгрести посуду вместе с землей и ростками в помойное ведро.
Останавливало всегда одно: растения ни в чем не были виноваты. Кого уж признавать виновным и судить, так это существо, в трениках и майке босиком несмело вышедшее на кухню из санузла. Что-то Лаголев даже сесть уже боится.
Лаголев!
Не Саша, не Сашка, не Александр и даже не Шурик. Боже упаси! Только по фамилии, и вслух, и мысленно, чтобы не ассоциировать себя с этим неприспособленным рохлей. Чтобы лишний раз не задавать себе вопрос: как, как она могла прожить восемнадцать лет с ним в одной квартире? Не вспомнить уже, чем завлек дурочку девятнадцатилетнюю. Может, как раз своей мягкотелостью и завлек. Ай, ой, Наточка, Натусенька… Много ли надо дурочке? Слово шепнуть, по головке погладить.
Игоря как-то еще родили! Тоже удивительно. Собственно, Лаголев даже старался, какой-то запал что ли у него был. И коляску приобрел, и поддерживал, и ухаживал, но, скорее всего, из-за страха, как бы чего не случилось. Вроде же и любили друг друга когда-то.
Натка смахнула злую слезу. За окном было темно. Цепочка фонарей перебегала через улицу и пряталась за тополя.
— Натка, ты как?
Засюсюкал!
Сколько же в нем отвратительного, гадкого, раздражающего дерьма! Ничего не может, только сюсюкает. Тут бьешься, как рыба об лед, еле сводишь концы с концами, себе — ничего, все ему и сыну. А в ответ?
— Никак я, все нормально, — сказала Натка. — На ужин — гречка с курицей.
— Класс! — сказал Лаголев.
Натка чуть не фыркнула на показной энтузиазм.
— Ты деньги принес? — спросила она, повернувшись. — Надо, знаешь ли, за кредит платить. Уже день просрочки.
Физиономия Лаголева сразу погасла.
— У меня — вот.
Он выложил на стол скомканные купюры. Подвинул их от себя, будто они были грязные или заражены.
— Сколько? — спросила Натка.
— Двести девяносто.
— И все?
Лаголев побледнел. Имел бы панцирь, весь в него и спрятался. И физиономия стала — как у попрошайки на улице, которому никто не подает. Шлепнуть бы по ней и раз, и другой! Чтобы слиплись глазки эти прищуренные.
— На рынке завтра… послезавтра…
Натку передернуло, но она замаскировала это движение тем, что отвернулась к плите.
— Что?
— Ну, выдадут. Должны.
— Ты потребовать можешь? — Натка взяла тарелку с посудной полки. — За два месяца, там, кажется, у тебя уже накопилось.
— Понимаешь, — замямлил Лаголев, — Кярим Ахметович…
— Носатый этот?
Натка плюхнула пластиковой лопаткой захолодевшую гречу в тарелку. Не разогревать же Лаголеву второй раз? Обойдется, и так сожрет. Тем более, что не заслужил.
— Ну, да, ты его видела. Я просто не поймал его сегодня.
— А он не знал, да?
— Знал.
— Ясно, ты не смог настоять.
Натка выбрала со сковороды кусок курицы, водрузила его на гречку и поставила перед мужем его поздний ужин.
— Ешь.
— Еще хлеба, если можно, — попросил Лаголев.
Каким-то чудом Натка смогла спокойно открыть хлебницу, достать оставшуюся треть батона и положить на стол.
— Вилку тоже дать? — выразительно посмотрела она на мужа.
Сморщился. Понял.
— Я сам.
Сутулое ничтожество! Господи, скривилась про себя Натка, с души воротит. Похоже, пора разводиться. Квартиру только делить не хочется. Все вкладывались, и его родители, и ее, сами лет пять только на нее и впахивали.
Но ведь невозможно жить дальше!
— Нат, — подал голос Лаголев.
— Да?
— Сядешь рядом?
Был у них такой ритуал. Жена влюбленными глазами должна смотреть на то, как ее избранник употребляет ее стряпню. Вроде как общность. Вроде как возможность показать друг другу свои чувства. Поговорить. Только о чем говорить с Лаголевым? Был бы Шурик, еще можно было бы найти какие-то точки соприкосновения. С Лаголевым точки у каждого свои.
— Хорошо, — словно назло себе согласилась Натка и опустилась на стул напротив. — От меня не убудет.
— Сейчас.
Лаголев вскочил, поставил чайник на плиту, включил газ и снова сел.
— Сидим? — спросила его Натка.
— Сидим.
— Ешь.
— Ага.
Говорить было не о чем, играли в гляделки. Лаголев церемонно жевал. Ну ни на грош не было в нем маскулинности, мужского начала. Уставший мужик как ест? Торопливо, жадно, с аппетитом. Дикарь! Добытчик! А этот? Куриное филе — ножичком, будто в ресторане. С хрена ли мы в ресторане? Впрочем, по-мужски у Лаголева есть и не получилось бы, сколько он не старайся. Вот по-свински, это пожалуй.