— Без проблем, — сказал Чехов. — «Косячок» как раз где-то на час действия. Полетишь домой как на крыльях. Кофе только зажуешь, прямо из банки, без воды, насухую, чтоб запаха не было. Итак, Лага…
Игорь так и не понял, как сигаретина оказалась в его пальцах.
— Ну, я не знаю…
— А Ирка тебя поцелует, — сказал Чехов. — За храбрость. Поцелуй за храбрость — круто звучит, да?
— Я могу, — сказала Королева.
— Не, ну это… — смутился Игорь. — Так-то зачем? Как будто я за поцелуй…
— Ты против? — шутливо возмутилась Ирка.
— Нет-нет, — быстро сказал Игорь. — Почему? Я готов.
— Ну, Лага, ты попал! — сказал Чехов.
Все засмеялись. Ромыч потеснил Шинкареву. Ляпа лег на пол. Чира и Титаренко, пихая друг друга, угнездились в кресле. Игорь, глядя на остальных, сунул сигаретину в рот. Чехов снова оказался рядом, предупредительно поднес зажигалку. Пыхнул оранжевый огонек.
— Сильно не затягивайся, — сказал он. — И сядь.
— А то что? — спросил Игорь.
— Ничего. Хорошо будет.
Кончик сигаретины заалел.
— Ну, — сказал Чехов.
Игорь, опустившись на свободный стул, втянул в себя сладкий, какой-то ласковый дым. Секунда, другая — и мир сделался бархатным, мягким, расслабленным, голова улетела под потолок, тело закачалось на невидимых волнах, где-то на небе заиграла музыка, и мысли поплыли ленивые, медленные, как ленивцы. Через час домой. А на черта домой? Что там дома? Дома, представьте, черти.
Игорь засмеялся.
Черти. Папа-черт. Мама-черт. Или чертиня? Ха-ха-ха. Четыре… нет, два черненьких чернявеньких чертенка…
— Ну как? — из мягкого, уютного тумана показалась физиономия Чехова и моргнула заботливыми серыми глазами. — Все хорошо?
— Круто! — кивнул Игорь. — Даже это… совсем…
Его вдруг обволокло такое настоящее, такое бескомпромиссное счастье, что ни говорить, ни куда-то идти, ни вообще двигаться стало незачем. Он смотрел на Чехова и Королеву, на Ромыча, на Шинкареву и Рачкину и любил их всех. Какие они все замечательные! Смеются. Он загоготал в ответ. Никогда не подозревал, что умеет издавать такие звуки. Кайф!
С новой затяжкой голова сделалась еще легче. Игорь даже придержал ее за ухо, чем вызвал взрыв хохота на диване.
— Вы что? — удивился он. — Улетит же!
— Куда улетит?
— У тебя — шея!
— Она что, вытягивается? — спросил Игорь. — Как у жирафа?
— Нет, блин, ты — утконос! — заржал Ромыч.
Утко нос. Утку носит. Что за утка такая, что ее приходится носить? Жирная, видимо. Или дохлая. Игорь захихикал.
— Игорек!
Из диванного подпространства навстречу ему выдвинулась улыбка. То есть, сначала Игорь увидел улыбку, а потом — зеленые, смеющиеся, игривые глаза. Королева! Огонек сигаретины проплыл, затирая все остальное приторным дымком.
— Ирка? — выдохнул он.
— Я же обещала, — сказала Королева.
Она обвила шею Игоря руками. Лицо ее оказалось совсем близко. Волосы щекотно мазнули по щеке. Губы у Ирки были припухшие, левый зуб-клычок стоял неровно, пятнышко от скорлупы темнело у крыла носа, а в глазах был он, Лага, Игорь Лаголев собственной персоной.
Остановись, мгновенье, ты прекрасно! — чуть не заорал Игорь. Он не знал, что с ним. Он не знал, где он. Он был все. Внутри него, стиснутая грудной клеткой, пыталась образоваться новая вселенная.
Кто-то заухал, с кресла, кажется, присвистнул Чира, Чехов, подняв руки, захлопал ладонями над головой.
Поцелуй у Королевой вышел короткий, но чувственный. Сладковатый. Игорь ощутил, как чужие губы втиснулись в его губы, ощутил касание, единение кожи, Иркины ресницы ласково укололи переносицу.
Где-то под черепом запустили фейерверк.
— Ну, как? — спросила Королева, отступив.
— Еще! — попросил Игорь.
Он протянул руки. Ему казалось, достаточно попросить. Как, как можно отказать в том, что необходимо?
— Ну, Лага, ты не наглей, — сказал Чехов, усаживая Королеву обратно на диван. — Это было поощрение, а не постоянная привилегия.
У меня есть писюн, то есть, член, подумал Игорь. Надо сказать об этом. Тогда все станет ясно. Я видел, как это делается. Видеосалон на Кузнечной, вечерний сеанс, по пятерке с носа. Мы — взрослые люди…
— Лага! — захохотал Ромыч. — Ты руки-то опусти!
Он спародировал позу Игоря после поцелуя. Получилось смешно. Как будто милостыню выпрашивал. Еще голову наклонил, придав лицу жалостливое выражение. Подайте копеечку!
Взвизгнула, застучала ногами по полу Рачкина.
— Ой, не могу!
С минуту подвал трясся от смеха, рычал, фыркал, икал, подвывал и колыхался в зыбких конопляных волнах.