— Ты чего? — спросил Лаголев, встав на пороге в одних трусах.
Сын замер, будто вопрос застал его врасплох. Вор-домушник, прищученный хозяевами.
— Ничего, — ответил он.
— А зачем ложкой стучишь?
— Так это… суп, — показал глазами сын.
— А времени сколько? Мы с мамой уже спим, — сказал Лаголев.
Отпрыск фыркнул, словно что-то ему показалось смешным.
— Ну, меня че-то пробило… — сказал он.
— Пробило?
— Жор напал, — сын не замедлил загрузить в рот полную ложку. Проглотил. — Наверное, болезнь роста.
— Ты можешь хотя бы есть потише? — спросил Лаголев.
— А я громко?
— Да!
— Да я это… почти все.
Сын шумно всосал в себя остатки борща через край тарелки и утер губы ладонью.
— Ложись давай, — сказал Лаголев.
— Ага.
Игорь затолкал в рот большую часть бутерброда. Секунд пять Лаголев смотрел на его раздутые щеки, украшенные прыщами. Потом сказал:
— И свет выключить не забудь.
Вернувшись в комнату, он зябко поежился и забрался на кресло. Одеяло сползло на пол, у простыни завернулся угол.
— Что там Игорь? — спросила Натка.
— Жрет, — ответил Лаголев, укладываясь.
— Весь в тебя.
Возражать смысла не было. Что он мог возразить? Что это также и ее сын? Что мужчины еще не научились рожать? Что он пытался его воспитывать, но с этим слетевшим с катушек, повернувшимся на деньгах миром все пошло наперекосяк? Увы, он утратил свое влияние, он стал Игорю не интересен, потому что джинсы — интересней, девочки — интересней, одноклассники, одногодки, автомобили, игровые приставки, американские фильмы, пиво и взрослые журналы — все интересней, чем он.
Возможно, подумал Лаголев, слушая, как сын шныряет по квартире — в туалет, на кухню, в ванную, опять на кухню, — в этом есть и его вина. Он растерялся. Он не знал, как жить. Не кричать же на каждом углу: «Свобода!». От чего свобода-то?
Он с ужасом, с замиранием следил, как страна, подобно самолету, оставшемуся без пилотов, сваливается в пике. Господи, он был всего лишь пассажир. Пассажир! Один из миллионов. Он даже не смотрел на соседние кресла.
Ни на Игоря. Ни на Натку.
А земля — вот она. Тр-рямс! — и в мелкие осколки. Бартер! Неплатежи! Долги! Демократия! Гуманитарная помощь!
Не было времени. Не было воздуха. Не было денег. Новая реальность прожевала его и нашла невкусным. Горло не дерет, наглостью не страдает, в психических отклонениях не замечен. Нет, чтоб как Кумочкин с топором.
Лаголев засопел и сердито шевельнулся. Все, привязался маньяк. Засел в голове. Где бы найти толкового экзорциста?
— Спи! — прикрикнула вдруг Натка.
Лаголев замер. Кому это она? Игорю или ему? Сын наконец утопал в свою комнату и там затих. Сквозь вязкую ночную тишину проклюнулось тиканье часов. Ток-ток-ток. То громче, то тише. Ток-ток.
— Я и так сплю, — негромко сказал Лаголев.
Он перевернулся на живот и действительно уснул. Правда, ему показалось, что он лишь на мгновение сомкнул глаза. Шторка, отделяющая его от реальности, опустилась и тут же приподнялась.
— Лаголев, ты храпишь, как свинья.
Лаголев почувствовал, как в районе ребер подопнули подушку кресла.
— Что?
Он перевернулся на спину и сразу же зажмурился от света, текущего из окна.
— Вставай, Лаголев, — произнесла Натка, белой ночной рубашкой маяча где-то за поворотом головы, — тебя ждут великие дела.
— Уже утро? — сообразил Лаголев.
— Господи, глаза-то разуй.
Натка скрипнула дверцей шкафа и спряталась за ней. Лаголев приподнялся.
— Нет, серьезно? Сколько?
— Половина восьмого.
— Да, что-то я…
— Что-то ты! Это уж точно!
Натка стянула ночнушку через голову и повесила на дверце.
Со своего места Лаголеву переодевание видно не было, но в зеркале поставленного к стене трюмо отражались Наткины голая спина и ноги. И синие трусики. Когда Натка, зацепив пальцами, спустила их вниз, Лаголев почувствовал, как внизу живота у него, преодолевая тяжесть одеяла, выпрямляется…
— Игорь! — крикнула Натка. — Игорь, ты встал?
Словно пойманный врасплох, Лаголев нырнул вниз. Нет, это, конечно, не к нему относилось, слава богу, а к сыну, но достаточно было Натке оглянуться… Скрючившись, он прижал одеяло к животу.
— Лаголев!
— Что? — выглянул он из своей позы, как сурок из норы.
— Ты что там, самоудовлетворяешься? — спросила Натка, возникая перед ним через секунду.
Она успела надеть свободную блузку и чисто домашние серые штаны в мелкую светлую полоску. Лицо выглядело со сна злым, как-то ужалось что ли, усохло. Нижнюю челюсть обтянуло, как у мумии.