— Что, не сжег завтрак? — на миг заглянула она в кухню.
Вроде и со смешком сказала, но желая задеть, убедиться, что косорукий муж такой же косорукий, как и был.
— Нет, — сказал Лаголев.
Но фен уже заработал, завыл, и ответ его пропал втуне. Значит, с грустью подумал Лаголев, это был риторический вопрос. Он нарезал хлеб, поставил кипятиться чайник, из шкафчиков достал сахар и кружки. Игореву кружку, правда, пришлось изымать из раковины. Лаголев по-быстрому прошелся по ней губкой. Чистая? Чистая. Сполоснул.
Украдкой он поглядывал на Натку, которая остервенело вздымала волосы расческой и водила раструбом фена у корней. В один из моментов проскочил в туалет сын. Был он в майке и джинсах.
— Эй, — сказала ему Натка, — ты помнишь, что должен сделать?
Сын буркнул и хлопнул дверью туалета.
— Завтрак готов, — сказал Лаголев.
Натка выключила фен.
— Ты давай к холодильнику примеряйся, — сказала она.
— Вот вы уйдете…
— Мы, может, до обеда не соберемся, — Натка с феном прошла к кухонному столу и, наклонив голову, оценила яичницу и сервировку. — Хм, Лаголев, ты чего это вдруг разошелся? Думаешь, я о деньгах забуду? Или о том, что развестись хочу?
— Нет.
— Ладно.
Фен оказался у Лаголева в руках. Натка села за стол. Лаголев ссутулился рядом, как досадное недоразумение.
— Что ты стоишь? — спросила Натка.
— Выйти?
— Садись. Побудем примерной семьей. Игорь!
Сын вышел вместе со звуком клокочущей, захлебывающейся в сливе воды. Мотнул отросшей челкой.
— Чего?
— Руки мой — и завтракать!
— Да я это… не особо хочу.
— Слышали мы, как ты вчера ночью холодильник разорял.
— Ничего я не разорял.
— Садись! — прикрикнула Натка.
— Сейчас.
Игорь на несколько секунд закрылся в ванной, в кухне показал матери розовые, отмытые ладони. Лаголев выключил вскипевший чайник, обратно на полку положил фен.
— Садись, садись, — сказал сыну.
— Папа-то у нас как без денег, так сама доброта и предусмотрительность, — прокомментировала с усмешкой Натка.
Ели, игнорируя Лаголева напрочь. Вроде вместе, вроде за одним столом, но муж и отец как бы отсутствовал, был прозрачным. Натка почистила огурец, разбавила им яичницу. Сын вяло поковырял колбасу, потом зацепил ломтик, зажевал, шмыгая носом.
— Простыл? — спросила Натка.
— А-а, — отмахнулся Игорь.
— Сначала зайдем к Поляковым, — наклонилась к нему Натка, — а потом уже в центр. Ты помнишь, где твои кроссовки стояли?
Сын кивнул.
— Ага. На втором этаже.
Лаголев ловил на своей тарелке помидорные ошметки. Идиллия, с горечью думал он, все ниже склоняя голову. Мать и сын. А меня нет. Я — пустое место. И что мне делать? Настойчиво лезть в разговор, чтобы заметили? Улыбаться, угождать, предупредительно держать салфетку у чужих губ, чтобы вовремя их промокнуть? Так заметят, заметят, только скажут: «Заткнись, сядь, не отсвечивай».
Господи, сдохнуть что ли?
— Эй, ты не заснул там? — стукнула его в плечо Натка.
— Нет, — сказал Лаголев.
Вилка в его руке дрогнула.
— Готовься к труду и обороне, готовься, — сказала Натка, вставая. — Игорь, за тобой полы, и идем.
— Мам, блин! Может после? — заныл сын.
— Сейчас!
Лаголев повернул вилку, большой палец уперся в изгиб. Ткнуть в бок, чтобы до крови. Чтобы поняла. А если не поймет, бить еще и еще. И еще. И еще, и еще! В руку, в грудь, в щеку, в выставленную ладонь.
Господи! Он сморгнул. Вилка, выпав из пальцев, зазвенела на полу.
— Лаголев, ты чего? — со смехом спросила Натка. — Совсем старый стал? Я с тобой возиться не буду.
— Не обращай… внимания.
Лаголев нагнулся за вилкой. Натка не ушла, стояла, раздумывая.
— В общем, — сказала она, — предварительно все из холодильника вытащи. Там кости для бульона, рыба и фарш. И с полок. Легче будет. Стоять он должен где-то здесь, — ее рука указала на цветочный рисунок на обоях, — а стол, соответственно, придвинешь к окну, а туда, на освободившееся место, поставишь стул. Или даже два стула.
— Я понял, — сказал Лаголев.
Натка посмотрела как-то странно. То ли с жалостью, то ли с желанием сказать очередную гадость.
— Справишься?
— А у меня есть выход? — поднял голову Лаголев.