— Ну, не знаю, — сказала Натка, потрогав волосы, высохли ли, — ты можешь сделать и так, чтобы я окончательно в тебе разочаровалась.
— А ты еще не окончательно?
— Нет, но очень близко.
Натка придавила стол пальцем, словно точку поставила. За ее спиной с ведром, перегибаясь, будто оно весило тонну, прошел в свою комнату сын. Этаким вчерашним дежа вю. Шваброй он отталкивался, как костылем.
— Мой хорошо! — крикнула ему Натка и обернулась уже к мужу: — Все, Лаголев, я пошла собираться, ты можешь приступать. Да, за завтрак спасибо.
Лаголев кивнул. Он дождался, пока Натка выйдет, сгрузил грязную посуду в раковину и встал у двери, оценивая пространство кухни. Вилка так и прилипла к ладони. Себе что ли всадить, расковырять бедренную артерию?
Мысль показалась перспективной. Он вполне сдохнет к тому времени, как они вернутся. Правда, тогда и Кярим Ахметович будет свободен от обязательств.
Лаголев вздохнул. Где-то внутри, как фурункул, созрело ощущение бесполезности всего и вся, всех усилий, жизни. Дожил. Все обрушилось, и я шебуршусь в обломках. Глупо бедро расковыривать, но вот в окно выскочить, выброситься с криком… Плагиат, конечно. Много таких, которые из окон. А что делать?
Лаголев поймал себя на том, что смотрит в просвет между домами. Там была удивительная синь, подсаженная на кончики веток деревьев едва видимого сквера. Правда, наплыв белого дыма из трубы котельной тут же ее сбил, расстроил.
— И там протри, — услышал Лаголев и вздрогнул, словно сказали ему.
Ладно, что у нас?
Он сосредоточился на кухне. Завернул рукава простой рубашки и первым делом передвинул стол к плите, освобождая рабочее пространство. Загнал к мойке стулья. Снял мешающую транспортировке холодильника полку с выставленными на ней фарфоровыми фигурками. О фигурках вспомнить было нечего — где куплены, по какому случаю. Баянист, расписанный под гжель, корова под нее же. Натка, видимо, самостоятельно приобретала. Это раньше они на двоих жили, обставляли квартиру, обговаривая, советуясь друг с другом. Сейчас все как-то мимо. С кроссовками сыну Лаголев был просто поставлен перед фактом: кроссовки покупаются, вопрос о цене не стоит, с тебя — денежный взнос.
Лаголев сел на стул, примеряясь к дальнейшим шагам. Холодильник походил на кряжистого, пузатого борца, изготовившегося к схватке. Чувствовалось, что просто с ним не будет. Может, повалить набок?
За спиной в коридоре звякнуло ведро. Потом послышался шлепок.
— Все, иди, иди, — раздался Наткин голос, — руки кривые, как у отца. Одевайся.
Лаголев усмехнулся.
— Что, уже устал? — заглянула к нему Натка.
— Нет.
— Из розетки холодильник не забудь выключить прежде, чем двигать.
— Спасибо за напоминание.
— А вам, полоротым, что напоминай, что не напоминай… — уже из прихожей, накидывая плащ, донесла свою мысль Натка. — Все равно умудритесь что-нибудь наворотить. Я надеюсь, — она поправила в зеркале макияж, — когда мы придем, мне не придется вызывать кого-нибудь с нормальными руками.
— Похоронную команду! — крикнул оказавшийся рядом с ней сын.
И получил подзатыльник. Правда, успел втянуть голову в плечи, и рука Натки прошла вскользь по волосам.
— Ты-то куда!
— Да я так, за компанию.
— За компанию ты мог бы мне помочь, — сказал Лаголев, полуобернувшись.
Щелкнул дверной замок.
— Не, у вас же это, междусобойчик, — насмешливо сказал сын. — Вдвоем на одного — это не по-мужски.
— Иди уже! — сказала ему Натка.
Хлопок двери обрубил звуки шагов, шелест одежды, обиженный, оправдывающийся голос Игоря: «Ну я же и так…». Сделалось тихо. Лаголев покрутил головой, прислушиваясь. Тикали часы. Шумела вода в трубах. Шумно задребезжал, завибрировал железными боками холодильник, словно разогреваясь перед схваткой.
Вот мы и остались одни.
— Вдвоем на одного — не по-мужски, — негромко повторил за сыном Лаголев.
Только вот Натка-то его мужиком как раз и не считает. Мужик — что? Мужик должен в первую очередь деньги в дом приносить. Мешками. Самосвалами. Вагонами. Чтобы хватало и на еду, и на кроссовки, и на отели с ресторанами. На красивую, яркую, совершенно пустую жизнь. На шубы, блин, и яхты.
Не окончательно разочаровалась…
— Я не умею — вагонами! — крикнул Лаголев.
От собственного крика, отразившегося от тесных стен и потолка, зазвенело в ушах. Нельзя же становиться чудовищем, подумал он. На черта мне тогда семья? Ни поддержки, ни отдыха, ни спокойствия. Давай, давай, давай, давай. Изо дня в день. Деньги, деньги, деньги.