Натка улыбнулась. Нет, проблемы виделись проблемами, но они не вырастали до глобальных масштабов, не занимали голову, не дергали, как больной зуб. Нет денег, значит, нет денег. И все. Значит, будем жить так. Не пропадем.
Хорошо.
— Я не знаю, что это, — прошептал, наклонившись к ее уху, Лаголев. — Возможно, аномалия. Червоточина позитивной энергии.
— Угум, — сказала Натка.
В темноте под веками расцветали дивные цветы и пускали семена-стрелы.
— Это как остров, — сказал Лаголев.
Натка чувствовала его дыхание, его бедро, прижимающееся к ее бедру, но на удивление не чувствовала отвращения. Лаголев. Муж. Сашка. Шурик. Александр Грозный… тьфу! Это Иван Грозный. Третий. Или четвертый?
А Александр? Македонский, он же Искандер, он же Двурогий.
Она фыркнула, вдруг сообразив, какая восхитительная ерунда хороводится в ее голове. Давно пора. А то как это — без ерунды?
— Остров?
— Ага.
Натка чуть отклонилась, чтобы иметь холодильник под лопатками, как опору. Хорошо! Как в детстве. Хо-ро-шо. Видимо, она сказала это вслух, потому что Лаголев произнес:
— Это еще что!
Натка открыла глаза, хотя открывать ужасно не хотелось. Плыви и плыви, пари, нежься. Позабытая благодать.
— Есть что-то еще?
Лаголев кивнул. Он отошел к столу и взял нож.
— Что ты делаешь? — спросила Натка.
— Фокус, — сказал Лаголев с дурацкой улыбкой и полоснул себя по ладони.
Кожа, расходясь, тут же заалела кровью.
— Саша!
Она не запаниковала, как, наверное, могла бы в любой другой момент. Не ударилась в истерику. Она вдруг ясно представила себе план дальнейших действий: кожу продезинфицировать, стянуть, закрепить пластырем, завязать бинтом. Только Лаголев, не позволяя ей выйти из закутка, заступил проход.
— Тише, — сказал он. — Ты смотри внимательней.
Рука, протянутая им, слегка подрагивала у Натки перед глазами. Кровь уже скопилась на ладони маленькой лужицей. Часть перетекала на ребро и капала.
— Саш, надо перевязать, — сказала Натка, укусив губу.
Лаголев, не соглашаясь, мотнул головой.
— Смотри дальше!
Он подвинул ладонь еще ближе к жене, чтобы та оказалась в проекции намеченного гвоздем пятачка.
— Ты — ду…
«Ты — дурак», — хотела сказать Натка, но на ее глазах кровь перестала течь, а края раны медленно, но неуклонно сомкнулись. Так люди и теряют дар речи, мелькнуло в Наткиной голове. Ходят и таращатся. Немые.
— Это что, чудо? — спросила она.
Лаголев неуверенно кивнул.
— Думаю, да. Оно.
Отшагнув, он стянул со стола салфетку и приблизился снова. Послюнявив салфетку, обтер место пореза, чтобы Натке было лучше видно. На чуть красноватой ладони белела черточка, тонкий и короткий след лезвия.
— Надо с минуту где-то подержать, — сказал Лаголев. — Тогда уже заживет окончательно.
— Саша, я не верю, — сказала Натка.
Она почувствовала, как щиплет в уголках глаз. Чудо. Положительная червоточина. Остров. Разреветься — кто ее осудит? Лаголев поймет.
Натка всхлипнула.
— Ты чего? — спросил Лаголев.
Даже черточка, тень пореза, пропала с его ладони.
— Не знаю, — сказала Натка, — расклеилась что-то.
— Ну, Ната…
Лаголев приобнял ее, и сделалось совсем хорошо. Почему раньше так не было? Или было, потом исчезло, а сейчас вернулось снова? Натка уткнулась носом в пахнущую мужем рубашку. Рука Лаголева ласково оглаживала ее плечо. Такого тоже давно не случалось. Только кто в этом виноват? Оба же, оба. Но она больше. Не хочу выходить из-за холодильника, подумала вдруг Натка.
— Здесь можно подзаряжаться, — сказал Лаголев.
— Как батарейке? — спросила Натка.
— А чем человек от нее отличается?
— Более сложным устройством.
— Но по сути, мы батарейки и есть, — сказал Лаголев, — окружающий негатив разряжает нас, сон, пища и какие-то радостные события заряжают. И так изо дня в день до истечения назначенного ресурса.
— Жалко, — сказала Натка.
Спорить с ним не хотелось. И ссориться не хотелось. И разводиться. Но она же вроде бы… Память неожиданно обожгла ее. Мутная вода прошлого всколыхнулась, как в не протекающей, забившейся раковине, вспухла вонючими пузырями. Воздух исчез в горле. Развод! Ты — не мужчина! Ты — тряпка! Ты — Лаголев! Что ты можешь-то? Господи. Дни, в которых она злилась на Лаголева, готова была убить Лаголева, кричала на Лаголева, каждый, попал ей в сердце. Насквозь. Навылет. Так, что впору было скукожиться, скрючиться и, скуля, отползти подальше. Лаголев, прости меня!