— Что? — спросила Натка, ощущая, как растет в ней нежность к мужу.
— Я заметил, — сказал Лаголев, — что с каждым разом, как ты постоишь на острове, время комфортного нахождения вне его увеличивается. Я уже, наверное, где-то полчаса могу хранить в себе позитивный заряд.
— А штаны — дурацкие, — сказала Натка.
— Ладно, — Лаголев легонько коснулся губами ее виска. — Ты стой, а я пока картошку почищу.
— Ага.
Лаголев отпустил ее руку. Из нижнего ящика в тумбочке он выбрал несколько сморщенных картофелин, подтянул из-под раковины мусорное ведро, подставил стул, словно полководец перед боем собирая резервы, и вооружился ножом, которым только что резал ладонь.
— Нам пяти штук хватит? — спросил Лаголев.
Согревшаяся, осовевшая Натка едва не пропустила его вопрос мимо ушей. Как может быть так хорошо?
— Не знаю, — сказала она. — Игоря-то посчитал?
— А как же! — сказал Лаголев. — Я его очень даже считаю. Нам с тобой — по одной, оглоеду нашему — три.
— И две сосиски.
— Нам или ему?
— Ему.
Стало вдруг холоднее. Натка поежилась, сжала-разжала пальцы. Ощущение тепла медленно таяло.
— Саш, — позвала она.
— Да? — вскинул голову Лаголев.
— Что-то сбоит, — пожаловалась Натка.
— Ты уверена?
С недочищенной картофелиной Лаголев шагнул в закуток, и тепло немедленно вернулось, едва он плечом, ступней, коленом пересек невидимую границу.
— Он от тебя действует, — прошептала Натка.
Лаголев смутился.
— Ну, нет, не может быть.
— А если так?
— Скорее, он пока тебя не признал, — сказал Лаголев.
— Откуда ты знаешь?
— Ну, что-то такое чувствую.
— Мне тоже придется порезать палец? — спросила Натка.
Лаголев посмотрел на нее с мягкой укоризной.
— Кажется, времена кровавых жертвоприношений давно прошли. Думаю, тебе просто надо сосредоточиться.
— На острове?
— На себе. Открыть ему себя.
— А ты открывал? — спросила Натка.
— Это останется между мной и островом, — сказал Лаголев.
Натка фыркнула.
— Тайна ходячая.
— Ты давай, сосредотачивайся.
— Хорошо, — Натка коротко выдохнула и закрыла глаза. — Постоишь рядом?
— Куда я денусь?
В темноте Лаголев сопел неслышно и едва-едва выдавал себя шуршанием одежды.
Сосредоточиться. Натка шевельнула плечами. Надо, наверное, что-то мысленно сказать? Типа, «Здравствуй, остров» или что-то в этом роде. «Это я, Натка». А дальше? Глубокоуважаемый остров, позвольте мне, как и мужу…
Она прыснула. Взрослый ведь человек!
— Ната, это серьезно, — сказал из темноты Лаголев.
— Все, все, я собралась, — ответила Натка.
Постукивали часы.
Вот, сказала она острову, выпрямляясь, я стою на тебе. Прими меня, пожалуйста. Сделай меня лучше. Подари мне свое тепло. Я не очень хороший, я злой человек. Но я… У нее сжалось горло. Но я очень хочу стать лучше.
Я устала быть такой, какая я есть.
От ожидания мурашки рассыпались по плечам, щелкнули шейные позвонки. Натка закусила губу. Остров, миленький, пожалуйста!
— Ну? — спросил Лаголев.
— Не знаю, — сказала Натка.
— Давай так.
Лаголев отступил, пропал, где-то в темноте заскрипел нож, взрезая морщинистую картофельную кожуру. Тепло ходило в Натке, и она ощущала, как оно, словно любопытное, исследующее новый мир существо, пробирается то в одну руку, то в другую, то пытается свернуться в животе, то копошится в горле.
Оставайся, сказала этому существу Натка.
Сердце стукнуло и замерло. А потом вдруг зачастило, и где-то внутри словно рассыпались горячие угольки. Ах, жарко! Натку качнуло, «ЗиЛ» по-дружески подставил ей бок, она выдохнула, и на мгновение ей, стоящей с закрытыми глазами, показалось, что изо рта летят искры. К макушке кто-то добрый и взрослый прижал невидимую, теплую ладонь. Мол, расти большой, старайся, я рядом.
Спасибо, шепнула Натка.
Свет, приникший к вновь открытым глазам, был совсем другой свет. Странный. Мягкий. Вкрадчивый. Распахнувшийся. И Лаголев, склонивший голову и вырезающий «глазки» из картофельного тела, казался скоплением добрых и теплых пятен. Жалко, что стоило моргнуть, и это преломление… не пропало, нет, но словно ушло в глубину, растворилось в окружающих предметах, в стенах, окне, мебели.
— Все хорошо? — спросил Лаголев.
— Да, — сказала Натка.
Она шагнула из ниши к столу с ощущением, что ей надо заново учиться ходить.
— Картошка, конечно, швах, — пожаловался Лаголев.
— Нам ли жаловаться? — улыбнулась Натка.