— А сосиски?
— Пожалуйста, — пожала плечами Натка.
Секунд пять сын с недоверием наблюдал, как она жует, отделив ножом кусочек пахучего розового мяса.
— Я тоже могу, — сказал Лаголев и пригвоздил свою сосиску к тарелке. — Смотри. — Он откусил сразу половину и заработал челюстями. — Вкусно, кстати.
— Папа, блин. Сам знаю, — буркнул Игорь.
Он занялся своей порцией, не забывая, впрочем, бросать быстрые взгляды то на отца, то на мать.
— Чайник? — спросил Лаголев.
— Да, Саш, поставь, пожалуйста, — попросила Натка.
Сын фыркнул.
— Вы даже не слышите, как разговариваете! — заявил он, подгребая кубики картофеля к вилке ломтем хлеба. — Вы раньше так не разговаривали!
— Как? — спросил Лаголев, зажигая конфорку под чайником.
— Ну, как будто…
Игорь смутился. Он хотел сказать: «Как будто мама передумала разводиться». Это было нетрудно прочитать по его лицу.
— Как будто у нас все хорошо? — выручила его Натка.
— Да!
— Ну, на самом деле, все не так уж и плохо, — сказал Лаголев, доставая кружки. — Просто иногда нужно сдвинуть холодильник, чтобы это понять.
— Понять, что важно в жизни, а что нет, — поддержала Натка.
У Игоря вдруг задрожали губы.
— Вы что, в секту вступили? — спросил он.
— В какую?
— Ну, в которой обещают радость и просветление. Я видел, ходят такие с книжками по домам. То бритые, в белом. То с сумками через плечо, в черном. «Отрекитесь от суетного, жизнь есть любовь».
— Они не так уж не правы, — сказал Лаголев. — Только цели у них как раз суетные. Меркантильные. Ты доел?
Игорь посмотрел на отца.
— Пап, если вы все же вступили…
— Тарелку давай, — протянул руку Лаголев.
— …то я убегу из дома, так и знайте, — сказал Игорь.
Он передал пустую тарелку отцу. Лаголев показал ее Натке.
— Даже мыть не нужно.
— Это наш сын! — гордо сказала она.
Тарелка отправилась в раковину. Закипел чайник, и Лаголев ловко снял его с огня. Кипяток пролился в кружки.
— Пьем, и к делу, — объявил Лаголев.
— Эх, конфетку бы, — вздохнула Натка, наливая чаю из заварочного чайника.
— Я завтра куплю.
— Думаешь, у твоего Кярима Ахметовича совесть проснется?
— Куда он денется?
Лаголев, задумавшись, долго взбалтывал пустой кипяток ложкой, потом долил чаю, сыпнул сахарного песка. Натка заметила, что его движения, повороты головы, жесты, мимика обрели ясность и спокойную неторопливость уверенного в себе человека. Она почувствовала, что снова в него влюбляется. Это мой Лаголев, прошептал кто-то в голове. Мой Сашка. Александр. Мой! Что-то будет ночью!
— Мам.
— Да?
Натка с трудом отвлеклась от созерцания мужа. Как бы ее за слишком вольными мыслями сын не застал врасплох. А то думается всякое, не целомудренное, постельное. Бежать с этим за холодильник — пф-ф!
Бежать от этого — еще большее пф-ф!
— У тебя еще сосиска осталась, — сказал Игорь.
О, вечно голодное дитя!
— Ешь, разрешаю, — сказала Натка, размышляя о сосиске как… кхм… символе.
Лаголев, у тебя же есть сосиска?
— Спасиб.
Цап — и тарелка опустела. Они допили чай. Натка по привычке оставила на донышке. Она любила вдруг обнаружить остатки, пусть даже холодные, в своей кружке. Бывает, запершит в горле, а там как раз на глоток.
— Ну, что? — хлопнул ладонями по коленям Лаголев. — Пора?
Простые слова, а момент сделался торжественным. Игорь прочувствовал, подобрался, тряхнул гривой.
— Я готов.
— Готов? Вставай, — сказал Лаголев. — Нат, ты могла бы?
— Конечно.
Натка задвинула стул, освобождая проход к нише за холодильником. Перебралась к плите, к раковине, чтобы не мешать. Так, граждане, подумала она, в отдельно взятой городской квартире и происходит процедура посвящения младшего члена семьи в семейную тайну. Что ему откроется, вот что интересно.
— Эй, герой, заправься, — сказал Лаголев.
— Это обязательно? — спросил сын, тем не менее, заправляя футболку в джинсы.
— Для порядка не помешает, — Лаголев был строг. — Теперь проходи за холодильник.
Игорь оглянулся на Натку.
— Это тоже обязательно?
— Разумеется, — сказала Натка. — Без этого ничего не работает.
— Разыгрываете?
— Сам же вызвался. Вставай, — поторопил Лаголев. — Там на линолеуме гвоздиком нацарапаны границы.
— Не вижу.
— Встань сначала.
Игорь посопел и шагнул за холодильник. Лицо его было хмурым.
— Видишь теперь? — спросил Лаголев.