— Все-таки тебя стоит поставить за холодильник, — сказал Лаголев, выпрямил спину, и голос его обрел шутливо-торжественные нотки: — За сомнения и пессимизм, за проявленную недальновидность, за укор и перекор Наталья Владимировна Ла…
— Постой.
Натка прислушалась. Вода в ванной шумела, не переставая.
— Что? — спросил Лаголев.
— Вода льется и льется.
— Игорь! — крикнул Лаголев.
Шум воды прекратился. Сын появился из ванной в закатанных до колен тренировочных штанах, в шлепках, с ведром в одной руке и шваброй в другой.
— Дорогие родители, прошу освободить помещение для влажной уборки, — известил отца с матерью он.
И для убедительности, как какой-нибудь шпрехшталмейстер или церемониймейстер, воткнул швабру щеткой в пол.
Хрюп!
— Так сразу? — удивилась Натка. — Нет, постой, мне нужно чуток времени.
Она метнулась в нишу за холодильником.
— Мам, у тебя минута, — сказал Игорь.
— Саш, — выглянула Натка, — я тебя жду.
— А, я тоже? — спросил Лаголев. — С удовольствием!
Он оставил кружку у раковины и шагнул на остров к жене. Звякнуло ведро. Сын помялся и отвернулся.
— Я не смотрю.
Тепло. Золотистый свет. Лаголев смотрел, как теряет морщинки Наткино лицо, как начинают светиться ее глаза.
— Если бы еще остров мог отматывать время назад, — улыбнулась Натка.
— Увы, — сказал Лаголев. — Я вымел из-под холодильника совершенно дряхлого таракана и трех старых мушек.
— Пять.
— Что?
— Сыну ты рассказывал, что мушек было пять.
— Я хотел его напугать и слегка увеличил количество насекомых.
— Я все слышу, — сказал Игорь.
— Нет, ничего не скроешь у нас в семье, — сокрушился Лаголев.
О глубине сожаления говорили его сжатые, чтобы не рассмеяться, губы.
— Давай-ка мы занавески в комнате поменяем, — предложила Натка. — Хочу светлые. Чтобы солнце — круглый день.
— Это просто физически невозможно. Окна у нас глядят на восток, и поэтому мы максимум можем наблюдать его часов до десяти-одиннадцати. И то…
— Лаголев, ты — невозможный человек!
Лаголев хмыкнул.
— Игра слов?
— Эй! — подал голос сын. — Вы уже все?
— Да.
Они поменяли занавески, отсортировали белье, сделали небольшую перестановку, разобрали полку с лекарствами, застелили диван новым покрывалом, Натка пропылесосила ковер, Лаголев сбегал во двор и выхлопал две дорожки и четыре половичка.
Игорь из кухни перешел в коридор. Управлялся со шваброй он не слишком умело, но компенсировал это упорством и повторными проходами. Челка сваливалась ему на глаза, и он по-лошадиному, фыркая, выдохом пытался сбить ее в сторону.
— Я на тебе, как на войне, — бормотал сын, — а на войне, как на тебе…
Смешно.
Невозможное по нынешним временам счастье. Но кто сказал, что невозможное? Сдвиньте холодильник, отыщите энергетический канал, подключитесь и — пожалуйста. Но Наткино беспокойство Лаголев понимал. Как жить дальше? Ответ был простой: не так, как раньше. По-другому. Лучше.
Ужинали гречей с сосисками и вытащенным из кладовки лечо, купленным по большому случаю, но которое никому тогда не понравилось. Оказалось удивительно вкусно. Чай был с сушками, тоже объеденье, особенно, если капелюшку сливочного масла намазать поверх. Поблескивали вымытые полы. В открытую форточку залетали звуки улицы, там, во внешнем, темнеющем мире тарахтели автомобили, шумел ветер и звенели голоса.
— Мам, пап, а что дальше? — спросил Игорь.
— Я думаю, пока не стоит торопить события, — сказал Лаголев. — Вообще-то еще и дня не прошло, сын.
— А у меня ощущение, что дня три уже, — сказала Натка. — Серьезно, Саш, не меньше трех дней.
— Неделя! — выдал Игорь.
Лаголев кивнул.
— Знакомое дело. Событийный эффект. Я об этом читал.
— Просвети, пожалуйста, — попросила Натка.
— Ну, что ж, — Лаголев поерзал, подбирая себе позу рассказчика, — представь, что ты сидишь в тюрьме…
— Интересное начало, — фыркнул сын.
— Ну, да, — улыбнулся Лаголев. — Но ты представь. Ты сидишь в тюрьме и кормят тебя раз в день. И больше ничего не происходит. То есть, один раз в день включается свет, тюремщик приносит тебе миску, — он посмотрел в тарелку, — скажем, гречневой каши, ты ешь, потом свет выключается, и, собственно, больше ничего не происходит. Что делается снаружи, тебе не слышно.
Каша съедена. Поговорить не с кем. И так изо дня в день. Но вдруг через какое-то время к тебе в камеру набивается целый ворох тюремщиков, одни красят стены, другие вешают гирлянды, третьи танцуют и поют, и ко всему этому кормят тебя завтраком, обедом и ужином, состоящими из доброго десятка самых экзотических блюд. Что получится в результате?