— Да, — ответил Лаголев.
Он сходил сменил воду и вновь принялся за прилавок.
— Дыру протрешь, Саша, — пошутил Кярим Ахметович.
— Я аккуратно.
— А зачем искал меня?
Лаголев выпрямился и улыбнулся.
— Вы же знаете, Кярим Ахметович.
— Саша, — прижал руку к груди владелец стола под номером тридцать четыре, — самому стыдно! Обнадежил человека, а денег нет, все деньги в обороте. Этому дай, тому дай, брат приехал — ему помоги, аренду плати, Тофику плати, Гульнар и жене приятное делай. Когда до тебя дело дошло, в кошельке, Саша, веришь, всего один рубль оставался, и тот юбилейный.
— Ничего, — сказал Лаголев.
— Именно, что ничего, Саша, — растянул губы Кярим Ахметович и по-приятельски потрепал работника по плечу. — Может, подождешь еще недельку?
— Нет, Кярим Ахметович.
— Но нет денег, Саша.
Лаголев отжал тряпку и посмотрел на хозяина места.
— Вы думаете, что счастливы?
Кярим Ахметович моргнул. Его крупное, носатое, в оспинках лицо на мгновение сделалось бледным.
— Это угроза, Саша?
— Нет.
Кярим Ахметович постучал пальцем по прилавку.
— Ты не смеешь мне угрожать, Саша. Меня здесь все знают. Я — уважаемый человек. Эй, Рахматулла, салам! — поздоровался он с продавцом-соседом. Махнул рукой куда-то дальше: — Акиф, Тимур Леонидович, салам!
Ему ответили.
— Видишь, Саша? — сказал Кярим Ахметович. — Я позову людей, они все здесь встанут. Что ты можешь против меня?
Лаголев улыбнулся. Вот мир, подумал он. Вот я. Что он может мне сделать? Ничего. Я — на острове. Кярим Ахметович заволновался.
— Ты изменился, Саша, — он всмотрелся в Лаголева. — Очень изменился. Раньше не такой был. Ты заболел, Саша?
— Скорее, выздоровел, Кярим Ахметович.
— Ой, нет, Саша! Боюсь, что нет.
— В «Криминальной России» была статья, — сказал Лаголев, вытаскивая и расставляя ящики на столе. — Про маньяка Кумочкина. Не читали?
— Зачем? Я такое не люблю, — нахмурился и опять заволновался Кярим Ахметович.
— Он гонялся за своими жертвами с топором.
Кярим Ахметович вздрогнул.
— Саша, зачем ты об этом?
— Я к тому, Кярим Ахметович, — сказал Лаголев, — что раньше для меня наши нынешние времена были как тот Кумочкин. Догонят и прибьют.
— Топором?
Лаголев кивнул.
— Топором. Безденежьем. Неустроенностью. Безработицей. Чем угодно.
— Да, времена… Криминал сплошной, Саша!
— А сейчас я посмотрел на это по-другому. Я вдруг подумал… — Лаголев с натугой поставил между ящиками весы. — Я подумал: если я изменюсь вслед за этими шкурными временами, значит, они, как Кумочкин, догнали меня и снесли мне голову. И стал бы я тем, кого вы вполне могли бы опасаться. Подворовывал, пил, пакостил бы по-тихому. Поэтому я решил не меняться. Стоять, как скала.
Кярим Ахметович качнул головой.
— Ты философ, Саша.
Лаголев положил несколько гирек у основания весов.
— Я думаю, что вокруг нельзя смотреть гадкими глазами. Иначе гадким становишься сам. Я почему-то уверен, что и вы хотите видеть мир светлым. Значит, у вас нет иного выхода, как расплатиться со мной.
— Ай, Саша!
Кярим Ахметович передернулся, словно что-то противное и склизкое заползло ему за воротник. Лаголев пожал плечами и принялся безмятежно натирать плоские чаши.
— Ты не философ, Саша, ты — идеалист.
Кярим Ахметович вздохнул и погрозил работнику пальцем. Глаза его сделались печальными. Он постоял, глядя, как чаши весов под руками Лаголева приобретают мягкий блеск, и медленно побрел к выходу на задний двор.
— Работай, Саша.
Вернулся Кярим Ахметович через пять минут и выложил на стол две стопки мятых купюр.
— За первый месяц — пятьсот. За второй — четыреста семьдесят, — сказал он. — Ты, Саша, два раза в том месяце опоздал, поэтому меньше. Это честно, мне кажется. Я вообще сейчас ради тебя денег одолжил, да.
К лотку с журналами Лаголев добрался где-то к пяти. Торговли уже не было, лоток за решетчатыми жалюзи белел сучковатой фанерой. Всю не распроданную типографию Руслан погрузил на «каблучок» и уехал. Впрочем, Лаголев имел цель, отличную от того, чтобы выступить продавцом прессы. Наверное, с час он высматривал старушку в сером пальто с рукавом, обшитым белыми нитками.
Мимо шли люди с работы, с комбината ЖБИ, с торговых площадок, с завода «Пламя», усталые, озабоченные, мрачные, с сумками и без. Лаголев смотрел на них и думал, что каждого второго стоит отвести на остров. Нет, каждого первого. Бери за руку и веди к себе в квартиру. Он думал, что поговорит с Наткой, и она будет не против. Сделаются практикующими целителями. Чем плохо?