— Это формальность, — жуя, невнятно объяснил им Марик. — Вы ж нищета, вам никакие тысячи впрок не будут.
Тикали часы. За окном совсем потемнело. На ночном небе, поверх крыш, высыпали звезды.
— Ну, что, — подытожил Лев Арнольдович, укладывая договора, документы и расписки в портфель, — с куплей-продажей, в сущности, все, а завтра-послезавтра я забегу в БТИ, и сделку можно будет считать юридически оформленной.
Натка торопливо завладела сдвинутыми на край этажерки паспортами.
— Так, — распорядился бандит, — жена с сыном могут быть свободны, собирайте там потихоньку вещи, скоро подъедет «Газель», будьте готовы грузиться.
— Договор дарения оформляем? — спросил старик.
— Оформляй, оформляй, Лев Арнольдыч, — сказал Марик, — у нас же, так сказать, полюбовное соглашение.
Нотариус качнул головой.
— Как скажешь, Костя.
Из портфеля появились новые бланки.
Снова заглянул Олежек, сообщил, что договорился, грузовая «Газель» будет через полчаса, за рулем Дима, Дима готов работать до упора, отвезет, куда скажут. Марик показал Натке и Игорю на дверь.
— Давайте, давайте. Время — деньги.
Натка посмотрела на Лаголева. Над переносицей у нее пролегла тонкая, отчаянная морщинка.
— Собирайся, — вздохнул Лаголев.
— Вы еще пожалеете, — уходя, сказал Игорь.
— Заткнись, придурок!
Марик отвесил Игорю полноценный поджопник. Лаголев спрятал руки за спину и сжал кулаки. Схватить бы и держать, пока вся муть в этом уроде не выдавится наружу. Схватить и держать.
Собирались в спешке. Сосредоточенная, сердитая Натка навязала узлов из простыней и покрывал, упаковывая в тюки нижнюю и верхнюю одежду, носки, шапки, обувь, посуду, хрусталь и книги. Лаголев помогал, чем мог. Лицо у Натки было спокойным, почти скорбным, но он замечал, как оно дергается, комкается на долю мгновения, когда он смотрит в сторону. Они почти не разговаривали. Подай, придержи, затяни сильнее. Все раздражение Натки выплескивалось в порывистые, резкие движения рук.
Он вновь стал Лаголевым. Это было больно. Но Натке, он чувствовал, было куда больнее. Не будь острова, возможно, она перенесла бы оскал бандитской действительности гораздо легче, была бы готова.
Сын не взял ни игровую приставку, ни магнитолу. При нем был небольшой рюкзак и сумка через плечо. Смена белья, учебники, несколько плакатов. Лаголеву удалось с ним пошептаться наедине.
— Как погрузимся, — сказал он, — беги через двор.
— Зачем? — спросил Игорь.
— Предупредишь Машу, что к нам больше нельзя. Чтобы какой беды не вышло. Пустит она тебя переночевать?
Сын кивнул.
— Ну тогда утром уже к нам, — сказал Лаголев.
— А какой план? — спросил Игорь. — В милицию? Надо только не в местную.
Лаголев улыбнулся, чтобы как-то поддержать сына.
— Посмотрим.
Потом они тряслись в «Газели», пронзающей ночной город светом фар. Тюки бултыхались в кузове. Натка сидела между Лаголевым и водителем, крепко прижимая к животу жестянку с документами и переданные Мариком ключи. Лаголев чувствовал, как она давит в горле слезы. На него Натка старалась не смотреть. Он попытался было с ней заговорить, но жена просто отвернулась, перестала его слышать.
Игорь благополучно бежал. Его вещи Лаголев положил себе в ноги. Еще он вытащил из холодильника остатки бутербродов и прихватил чайник. У чайника на ухабах противно позвякивала крышка, но прижать ее было нечем. Разве что подбородком. Только Лаголев не смог бы так изогнуться.
Ему казалось, что он до сих пор чувствует остров. Остров словно бы тянулся за ним, разматываясь в теплую желтую ленту. Лента истончалась, опасно потрескивала с каждым метром. В этом треске чудилось: назад, назад! Сердце у Лаголева вдруг зачастило, как разогнавшийся мотор, ему стало жарко, ворот рубашки бы рвануть к чертям, да руки заняты. Но скоро стало никак. Связь с островом лопнула.
Дзынь!
Какое-то время Лаголев не дышал. Мимо, как в безвоздушном космосе, проносились серые дома и такие же серые столбы. Дома наплывали из темноты, попадали в свет и теряли космическое очарование, выпячивая трещины и заплатки. Столбы поворачивались лишаем рекламных объявлений.
Разгрузились быстро.
Квартира была маленькая и слабо пахла лекарствами. В узкой прихожей на вешалке висело бордовое драповое пальто, лежал тапочек. Застеленная желтым покрывалом кровать была рассчитана на одного. Впрочем, имелся крохотный диванчик.