— Это просто выдающиеся исследования, они показывают нашу способность адаптироваться, как прежде люди приспосабливались к скудному питанию и изоляции страны. Разве не это сейчас важно?
— Важно лишь то, что условия нашей жизни принципиально изменились. Мы используем геотермальную энергию, научились лучше возделывать землю. Нет нужды напоминать людям о заплесневелом масле, ведь у нас есть репа и помидоры. Если мы что-то и хотим выращивать, так это лимоны и апельсины, даже бананы. А для этого не нужно размышлять о малочисленности и опасности наследственных заболеваний, в этом отношении у нас нет повода для беспокойства, пока нас более десяти тысяч.
— Это как раз то, что люди сейчас должны услышать, — говорит Хьяльти. — Что мы обладаем особыми наследственными способностями к выживанию, что исландцы самой природой приспособлены к жизни в Исландии. Мне следует только смонтировать интервью, изменить акценты, смягчить информацию о наследственном геморрагическом инсульте, уделить больше внимания будущему, выращиванию овощей и тому подобному. Ты будешь довольна, вот увидишь.
— Отлично, — подытоживает она. — Но старайся не забывать, что мы здесь делаем. Мы будем вселять в людей мужество, а не лишать их силы духа. Вперед, Исландия! Помнишь?
— Вперед, Исландия, — повторяет он, закрывая за собой дверь.
ЛЕЙВ
Нужно бы покосить лужайку. Он бы покосил ее мощной газонокосилкой Bosch, которую приобрел на распродаже в Bauhaus прошлой осенью. Тогда он и представить себе не мог, что будет проклинать себя за то, что не купил вместо нее электрическую, та была дешевле и достаточно мощной.
Он бы косил лужайку, пока Гудрун приводила бы в порядок клумбы, погрузившись в прополку и борясь с упрямыми корнями одуванчиков. Она могла бы позагорать; вынесли бы красивые шезлонги из акации и матрасы, которые они просушили осенью, она лежала бы в шезлонге в красном платье, купленном перед их поездкой на Тенерифе в прошлом году, надев большие солнечные очки, и позвала бы его присоединиться, принеся апероль со льдом и долькой апельсина в бокалах littala, они бы послушали музыку, а вечером пришли бы гости; вот так должен проходить этот солнечный субботний день.
Лейв смотрит на заросшую лужайку и непрополотые клумбы и вздыхает. Ему пришлось взять выходной, он не может работать целыми днями, за дежурства в больнице развернулась настоящая битва. И дело не только в зарплате, но и в радости иметь работу, служить какой-то цели, есть домашнюю колбасу с картофельным пюре в столовой, носить белый халат и отличаться, таким образом, от жалких бедняг, толпами бродивших по улицам города в поисках работы, еды или чего-нибудь еще, что имело бы для них какую-либо ценность.
Гудрун, эта веселая, общительная женщина, больше не выходит из дома; они только собрались наслаждаться жизнью после того, как уехали дети. Уехали учиться за границу.
Первые дни она не отходила от телефона, да и он тоже; они непрерывно звонили — детям, в университеты, в посольства. Постоянно общались с другими родителями, чьи дети, как они выяснили, учатся в Орхусе и Стэнфорде; телефон не замолкал, вселяя искорку надежды: а вам удалось связаться? Вы что-нибудь слышали? Но она все более слабела и слабела, пока наконец не погасла. Гудрун перестала брать телефон, выходить из дома, постригаться и делать маникюр. Эта роскошная женщина осунулась и посерела; глаза, которые прежде светились веселым задором и радостью созидания, теперь потухли. Она не плачет, не говорит об этом, только лежит неподвижно в кровати рядом с ним, а он не решается даже дотронуться до нее: боится, что она превратится в пыль, в груду пепла на льняной простыне цвета дамасской розы.
Лейв заходит в дом и спускается в подвал, старается даже не смотреть в сторону комнат детей. В них все так, как оставили ребята. Аккуратный кабинет Лауруса, старый письменный стол из тика, перешедший сыну от него; постель убрана, в шкафу расставлены в строгом порядке книги по фармакологии. Подростковая комната Лив; на полке старые плюшевые мишки, подсвечники, подвесные украшения и черно-белые фотографии, которые она сделала, когда их в школе учили фотографировать. Она так увлеклась, что решила ехать учиться на фотографа, и они отпустили ее сразу после гимназии, маленькую папину дочку, той же осенью, что и Лауруса, который уехал в зарубежную магистратуру.