— Вот, — указывая на траву, произнес Блейк. — Подождите здесь. Я скоро. Пожалуйста, не сходите с лужайки. Ради вашей собственной безопасности не сходите с лужайки. — Прежде чем я успел его остановить, он уже двинулся по дорожке, по пути поглядывая то вправо, то влево, рубашка для гольфа хлопала по его худой спине.
Сначала я стоял посреди лужайки, глядя в ту сторону, куда он ушел. Затем, поняв, что он не собирается возвращаться, повернулся и осмотрелся по сторонам. Не считая бившихся о берег волн, все было неподвижно. Все словно замерло под горячими лучами полуденного солнца. Жалюзи на всех окнах были плотно закрыты, над крышами домов виднелись густо поросшие деревьями крутые склоны. Западное побережье Шотландии изобилует мошкарой, и я хорошо представлял, что там происходит — наверняка там полно этой гадости.
Подойдя к кресту, я встал в его тени, вытащил из рюкзака мобильник, посмотрел на него и подумал: «Прости, Лекс!» Сигнала, как и следовало ожидать, не было. Подойдя к краю лужайки, я попытался поймать его в другом месте. Ничего не получилось. Глядя на экран, я побродил по лужайке, держа телефон на расстоянии вытянутой руки, встал на цыпочки, глядя на скалы, затем, так и не поймав сигнала, положил телефон в карман и снова уселся. Некоторое время я смотрел на материк, на полуостров Крейгниш, зеленый и туманный, неразличимый на фоне сверкающего моря — лишь на месте пристани виднелась серебряная полоска. Почему Блейк заставляет меня ждать? Вероятно, это был тест на послушание — останусь ли я там, где велено. Разумеется, Лекси сказала бы, что мне, как представителю рабочего класса, всегда было трудно сдавать экзамены по этике, но я просто не мог оставаться на одном месте. Через пять минут мне нужно будет встать. На острове Свиней предстоит еще многое сделать.
* * *Странно, что письмо, которое я получил двадцать лет назад, было написано именно на этом острове. Получив удар со стороны налоговой службы, Дав распродал имущество фонда и поспешил в Великобританию, увлекая за собой горстку преданных последователей. Здесь он купил остров Свиней и основал Центр здорового образа жизни.
«Единственное, что омрачает мое счастье, — писал он в том письме, — это высокомерие отдельных представителей прессы. Я прекрасно вас помню, мистер Финн. Я помню, как вы сказали, что хотели бы меня убить. Вам следует знать, что я сам распоряжусь своей смертью. Она будет более прекрасной и достопамятной, нежели это могут себе представить люди вашего калибра. Радуйтесь! Вы обязательно узнаете, когда это произойдет, потому что когда я покончу с жизнью, то заберу с собой ваше душевное спокойствие. В свой последний час, мистер Финн, я буду кругами ходить вокруг вас».
В редакции «Фортеан таймс» царила мрачная атмосфера. «Скоро тебе придется продавать место в колонке слухов в „Кросби гералд“», — радостно пообещал Финн. Юридический отдел журнала тем временем готовился к битве, однако обещанный судебный процесс так и не состоялся. Мы ждали, затаив дыхание, но ничего не происходило. Шли недели, потом месяцы. Примерно через год любопытство взяло надо мной верх. Написав на указанный в письме почтовый ящик, я спросил, намерен ли Малачи развивать «тему, указанную в вашем последнем письме», но ответа не получил. Подождав несколько недель, написал снова: «С нетерпением жду вашего послания». Снова никакого ответа. Я слал письмо за письмом, но с острова Свиней ничего не отвечали. Наконец через шесть месяцев я получил короткое сообщение от казначея: «Уважаемый мистер Финн! Мне жаль сообщать вам об этом, но пастора Дава с нами больше нет».
— «С нами больше нет», — сказал я Финну. — Что бы это значило?
— Понятия не имею. Может, утопился. Ну а если он умер, меня это только радует.
— Он сказал, что его смерть запомнится. Сказал, что мы все о ней узнаем. В особенности я. Сказал, что заберет с собой мое душевное спокойствие.
— Да? — сказал Финн. — Ну и как, забрал?
Я помедлил.
— Не думаю. Не чувствую никакой разницы. Мне бы хотелось знать, как он покончил с собой. Мне бы хотелось знать, вернулся ли он к своему манифесту и как он придал этому театральности, потому что я всегда считал, что это будет публичное представление. В таком месте, где каждый мог бы его видеть. Он ведь шоумен.