П.: А что мешает?
К.: А то, что сам он - реконструктор картины мира - места себе в этом мире найти не может.
П.: В кастовой системе, вы хотите сказать?:
К.: Если бы только!... Деятели ренессанса долго верили: книжная премудрость и "традиционная" образованность позволят всякому занять командные высоты в социуме и уж по крайней мере - легко ступать по жизни... До тех пор, пока Рабле, их собрат по тусовке, не вывел своего Панурга, который при всей своей безусловной аттрактивности и премудрости всё равно оставался гол, бос и никому не нужен.
П.: А что же вы хотите? Сами же признавали, что интеллигент - это человек воздуха. Он должен учиться ступать по жизни без опор и костылей. Держаться ни на чём.
К.: А разве не об этом все ваши вумные книги? О ни о чём. То есть, о ничём... Тьфу ты, о НИЧТО!!! Они предлагают растворение в ничто как последнее слово мудрости.
П.: Ну это разве что для буддистов ничто - идеал, высшее совершенство, цель... Есть же и жизнеприемлющие, жизнеутверждающие традиции. Возьмите христианство, как его понимал Достоевский. "Жизнь полюбить более, чем смысл её", - говорил Алёша Карамазов. А брат его Иван с его "клейкими листочками"...?
К.: ...и "дорогими могилами". Пустое это всё. Последыш Достоевского, Белибердяев назвал бы это "прельщением и рабством у природы"... У него вообще всё - прельщение. "Социальное прельщение и рабство у общества... прельщение культурных ценностей... эротическое... эстетическое... собственности и денег...". Даже "рабство у Бога"...
П.: Ибо человек значительно шире! Личность есть микрокосм, точное отображение макрокосма - вот главная мысль Бердяева.
К.: А КОНКРЕТНО, конкретно-то что есть в этом микрокосме? Вон - тикают часы, напоминая, что в сутках двадцать четыре часа, и что суток впереди ещё много, да с каждым днём всё меньше... а я до сих пор не знаю, чем их заполнить!
П.: Но это, понимаете ли, "дурное", "историческое" время, а есть ещё время высшее, "экзистенциальное".
К.: Как же это "экзистенциальное" почувствовать? Побольнее ущипнуть себя, что ли?! Вот "экзистенциальная фрустрация" - это я понимаю. Это единственное, о чём мне сообщают ходики.
П.: Мне-то они сообщают другое: через минуту сюда войдёт Анна. А кстати, Конрад... вы слышали? Король Непала издал указ, что гражданином Непала является всякий, сделанный не палкой и не пальцем...
Конрад посидел ещё секунд двадцать, безжизненным горбатым изваянием. Секунд через двадцать он откланялся.
Ночью он собрался с силёнками, подналёг и таки отодвинул от стены монументальный стол. Хватая воздух ртом и думая, не заработал ли грыжу, он рассмотрел, наконец╛, чёрно-белое газетное фото мёртвой женщины с шалью на плечах и со стрелой в груди. Шаль была белая.
8. Город Крысожоров
Анна сказала Конраду, что надо ехать в город. Газ, лекарства, хавка, какая будет, удобрения и проч. Боится оставить отца одного.
Ломало Конрада ехать за триста километров, но он не стал ломаться. Речь шла об одном из шести оставшихся губернских центров, где ещё не был введён комендантский час.
И Конрад послушно кивал, пока Анна расписывала ему на четырёх листах по пунктам и в деталях, куда и зачем пойти. И говорил: "Бусделано".
Хотя про себя думал: дай-то Бог, третью часть сделаю. Что вчера казалось с грехом пополам выполнимо, сегодня острая проблема, а завтра - несбыточная мечта.
Взял он рюкзак, складную тележку, деньги и список задач сунул в персональ-аусвайз, тот - в потайной карман, и - в путь. Анна ещё "с Богом" сказала.
На станции - столпотворение вавилонское. Рейс до губернского центра - единственный, раз в три дня. И всем туда надо, именно в губернский центр, там можно встать в километровую очередь за хлебом, за спичками. Уже и в окружных центрах нет шансов достояться.
Едут, едут люди, хотя опасно в Стране Сволочей ездить поездом - что ни день, то крушение, что ни ночь, то бомба террористская. А если невредим доползает состав до места назначения, то сразу после высадки пассажиров по вагонам проходит полицейский патруль и выгребает накопившиеся за время рейса трупы - задохшихся, задавленных, зарезанных-прибитых, ну и свежих жертв алкогольной интоксикации - в этой давиловке кое-кто от делать нечего и за галстук принимать умудряется, даром что галстуки - символ относительного процветания - канули в Лету вместе с самим этим процветанием.
Издавна такое патрулирование является в Стране Сволочей доброй традицией. Только раньше осуществлялось оно по вечерам, по ночам, большей частью по выходным. Теперь - круглосуточно. И каждому пьяному ёжику известно (о кротах и говорить нечего), что у каждого вокзала оборудована большая братская могила, обнесённая колючей проволокой. Обелиски, увы, здесь не предусмотрены, нет даже табличек с именами павших - можно подумать, забот у полиции мало, кроме как устанавливать чью-то искорёженную личность.
Перед платформой наперебой предлагали свой остродефицитный товар самостийные коробейники: кто зипун на рыбьем меху, кто пуд радиоактивной картошки, кто самодельный ствол.
Героические девушки, вымазанные в самодельном макияже, сидели тут же в рядок, нога на ногу; цену себе они знали точно и мелом написали её на подошвах. Героические - не только от "героин": во-первых оделись символически-эфемерно, не по сезону, во-вторых, всем своим видом показывали, что нипочём им ни государственная полиция нравов (учреждённая президентским указом), ни кровожадные нравы клиентов, ни даже разбушевавшийся, вышедший из берегов, взявший курс на геноцид людоедище СПИД.
К Конраду ринулась грязно-пёстрая гадалка. "Всё скажу, касатик, всю правду расскажу". Он прибавил шаг, почти побежал и, оторвавшись от назойливой преследовательницы, смешался с толпой.
Человек восемь очень молодых людей полулежали у входа в станционное здание. Юноши мрачно молчали, хмуро щурились, щербато щерились, пропускали через угреватые закрюченные носы косячный дым и копили в закопчённых лёгких материал для смачных харкотин. Конрад аккуратно перешагнул через них, целеустремлённо закусив губу и глядя, по возможности, вдаль. Никого не задел, надо же...
Внутри, на единственной лавке с ногами сидела древняя усохшая старуха и, мужественно хрипя, содержательно беседовала сама с собой. Конрад, проталкиваясь мимо, успел сосчитать её семь или восемь зубов.
На миниатюрном сундучке два рано заматеревших Геркулеса самоотверженно резались во что-то азартное. Одному из них через плечо робко заглядывал тонкошеий дебилорожий солдатик.
Конрад взял себе билет - крохотный кусок фанеры с печатью какого-то ведомства, не факт, что железнодорожного.
В ожидании поезда (оставалось минут сорок) Конрад укрылся поодаль, в небольшом леске - надумал курить, а к курящему всенепременно кто-нибудь да пригребётся, тут либо угощай всей табачной наличностью, либо сам угощайся звездюлями, а то и пёрышком.
Был и другой резон уединиться: из переполненного потайного кармана Конрад выудил две фотографии, а выставлять их на всеобщее обозрение не хотел.
С фотографий смотрели на него две девы.
Ну да, во время оно у Конрада было две жены. Обе ему ровесницы, одной на фото было девятнадцать, другой - двадцать два.
Луиза - студёная, худющая Царевна-Несмеяна, бледно-тонкокожая, насупленная, напряжённая, партизанка перед расстрелом.
Натали - крестьянской кости, носом покороче, лицом покруглее, и то не лицо, а tabula rasa, бери грифель и черти письмена, какие хочешь.
За каким фигом таскать во внутреннем кармане укоризненные физиономии ушедшего, к чему это самосожжение, этот мазохизм, любезный Конрад? Ведь никаких светлых воспоминаний не навевают эти неулыбчивые лица. Лица безответных терпеливиц, терпению коих однажды приходил конец. Ведь они по два года жизни потратили на тебя, они одни составляли твой круг общения, редуцированный до точки. Ты хотел воплотиться в этих людях, отразиться в их зрачках, навести мост между собой и не-собой. Только успешное решение этой задачи могло бы согреть тебя сейчас, спустя годы, но... ни следа тебя, Конрад, нет сейчас в этих женщинах. Ни ломтика, ни крошки. Они выжили лишь постольку, поскольку им удалось преодолеть тебя в себе, вырвать тебя из себя с корнем. Всё воспоминание о тех временах - не они, а ты с ними... А какой же ты был с ними, они сволочным языком сказали тебе на прощание... и если б не сказали, ты всё равно сам знаешь, что именно такой и был, даже хуже. Хотя хуже некуда.