— И что?
— Так вот, что же вытворяла эта птичка? Она быстро-быстро-быстро поднималась вверх… Потом на миг застывала в воздухе прямо над полкой… И делала… Ну знаете… как ласточка… окропляла… Раз она так окропила старого Тоби… и он ослеп.
От такого чудовищного вранья Фрикет, а за ней Карлос, Долорес и даже Масео расхохотались. Заикаясь от безудержного смеха, девушка спросила:
— И от этого… от этого по́лка…
— От этого намокал порох, мадемуазель, — продолжал невозмутимо Мариус. — Да-да, порох намокал, и ружье не стреляло. Потому эту птицу, о которой у нас помнят только старики, прозвали полкокакалкой.
От этих слов все покатились с хохота. Заулыбался даже маленький Пабло. У детей страхи и огорчения быстро проходят. Вот и малыш, забыв обо всем, смеялся рядом со своей спасительницей. Он, конечно, помнил родителей и часто звал их, особенно маму. Фрикет, нежно гладя по головке, успокаивала: мамы сейчас нет, но она скоро придет. И то знаками, то на каком-то немыслимом испанском спрашивала, не хочет ли он, чтобы она пока стала его мамочкой. Он отвечал, сильно упирая на звук «р»: «Да!.. Да… Фрррикет… Мамочка». Раскатистый звук, казалось, наполнял ему рот. Девушка тогда вспоминала о своем дружке корейце Ли, которому «р» никак не давалось, и он, заменяя его «л», ужасно смешно произносил: «Фалликет!»
Пабло очень подружился с Мариусом. Он то и дело раскатисто кричал: «Мар-р-риус!» А тот пел ему веселые матросские песенки, делал с ним гимнастику, носил на плечах и обучал… французскому. И какому! Тулонскому французскому…
Огромная ищейка Браво, специально выдрессированная для охоты за рабами, с первых же дней стала ручной. Пес привязался к друзьям своего маленького хозяина и важно разгуливал по лагерю, не показывая даже неграм страшных клыков.
Между тем время не стояло на месте. Донесения разведчиков явно свидетельствовали о том, что испанцы намереваются окружить республиканскую армию и оттеснить ее на другую сторону Мариельской дороги.
Масео прекрасно понимал уязвимость расположения войск, но у него не хватало сил, чтобы прорвать все более сжимающееся кольцо противника. Хотя по своему характеру генерал всегда отдавал предпочтение наступлению, а не обороне, на этот раз Масео решил дождаться прибытия пополнения.
Он приказал в срочном порядке укрепить лагерь и, считая, что армии теперь не страшно внезапное нападение, занял выжидательную позицию.
А сообщения становились все тревожнее. Не оставалось никаких сомнений, что вскоре противник пойдет в наступление.
Совсем рядом с окопами находилось большое испанское поместье, покинутое жителями при атаке повстанцами оборонительной полосы. Масео отличала необыкновенная интуиция во всем, что касалось войны, и он тут же понял, что именно здесь ключевой пункт позиции. Сосредоточив в этом месте основные силы, генерал приказал поставить за бруствером две динамитные пушки. Расчетом одной теперь командовал Мариус.
Хитрый и осторожный провансалец обошел все строения усадьбы, великолепный сад с множеством пчелиных ульев и, оценив обстановку, вернулся, потирая руки, к орудию.
А Фрикет, Долорес, маленький Пабло и пес Браво расположились в одной из комнат первого этажа, превращенной в медицинский пункт.
Армия Масео, к сожалению, постоянно испытывала нехватку боеприпасов, которые либо поступали водным путем из Америки, либо добывались на поле боя. Правда, спасали мачете и штык. Но холодное оружие хорошо лишь при наступлении — в обороне оно мало что дает.
Генерал, еще раз приказав беречь патроны, подъехал к артиллеристам, встретившим его громким «ура!».
Мариус, явно что-то задумав, подбежал к нему и кратко доложил нечто весьма важное. Масео, удивившись вначале, затем явно обрадовался и, поразмыслив немного, сказал провансальцу:
— Я даю вам все полномочия… Но помните, если не получится — тогда катастрофа.
— Генерал, пусть меня бросят на корм рыбам, если я провалюсь!
— Ладно… Верю в тебя, дружок.
— Еще бы! Правильно делаете.
Между тем наступление началось. Загремели орудия. Несколько снарядов разорвалось прямо посередине лагеря. Вдали показались пехотинцы. Испанцам не нужно было экономить патроны, и они стреляли напропалую, пьянея от звуков выстрелов.
Масео кожей почувствовал, что у противника большое превосходство и в технике, и в людских резервах. Он понял, что еще никогда ни его невеликому войску, ни ему самому не грозила такая опасность. Нахмурившись, кубинец тихо произнес: