Он сделал паузу и, все так же улыбаясь, проговорил:
— Кто просит слова? — И, не дождавшись ответа, добавил: — Ставлю на голосование. Кто против?
Он поднял руку. Его примеру тут же последовал Хант, затем Смэдж и наконец Джонсон. Уайт не шелохнулся. Сторонники Маклеода удивленно взглянули на метиса. Не опуская поднятой руки, Маклеод повернул голову влево и тоже уставился на Уайта. Уайт спокойно выдержал этот взгляд, потом неторопливо отвернулся и вперил в пространство свои черные, узкие, как щелки, глаза.
— Я воздерживаюсь, — произнес он мягко и певуче.
— Воздерживаешься? — яростно протянул Маклеод, все еще не опуская руки; его серые маленькие глазки метнули молнию.
— Напоминаю вам, — решительно заявил Парсел, — вы не имеете права оказывать давление на собрание и, следовательно, на Уайта, равно как на Ханта и Джонсона.
— Никакого я давления не оказываю, — не сдержавшись, крикнул Маклеод.
Хотя Уайт воздержался, все равно победа осталась за ним, Маклеодом. У него четыре голоса. У Парсела — три. Но тем не менее заявление Уайта насторожило шотландца. Значит, не так-то уж надежно его войско… Он опустил руку, но по-прежнему глядел на Уайта.
— Я с тобой не согласен, — проговорил, почти пропел Уайт.
Лицо его было безмятежно спокойно, руки скромно сложены на груди, говорил он вежливо, с какой-то непоколебимой кротостью.
— В таком случае вы должны голосовать со мной, — произнес Парсел.
Уайт не ответил. Он уже сказал то, что думал. И больше ему нечего было сказать.
— Вот так сюрприз! — шепнул Бэкер, нагнувшись к Парселу.
— Не такой уж неожиданный, — в тон ему ответил Парсел.
— Четыре против, — объявил Маклеод. — Один воздержался. Предложение Парсела отклоняется.
Но по поведению Маклеода чувствовалось, что поступок Уайта лишил его прежнего апломба.
— Парсел, — буркнул он, — передайте треуголку Джонсу. Пора браться за дело, если мы не собираемся здесь ночевать.
Джонс сначала стал на колени, потом сел на корточки и поставил треуголку на голую ляжку. Только он один из всех англичан носил парео, и, откровенно говоря, только его нагота могла выдержать сравнение с наготой таитян, которым он уступал лишь в росте. На «Блоссоме» он был самым молоденьким после Джимми — ему только что исполнилось семнадцать лет, — и на стройном, атлетическом, гибком теле гордо сидела голова с коротко остриженными белокурыми волосами. Нос у него был вздернутый, короткий, весь в веснушках, а подбородок, не знавший бритвы, круто выступал вперед, словно все еще продолжал расти. Синие, фарфорово-синие глаза, похожие на глаза покойного юнги, пристально смотрели на собеседника. Но он был мужественнее и напористее, чем Джимми. Прекрасно сознавая свою силу, он то и дело напруживал мускулы груди, стремясь придать себе более внушительный вид, а возможно, просто из мальчишеского кокетства.
— Ну, долго ты еще будешь копаться? — крикнул Маклеод.
Джонс прижал левой рукой треуголку к боку, а правой стал перебирать бумажки. Он волновался, не решаясь приступить к жеребьевке. Боялся, что первый же британец, чье имя он назовет, потребует себе его Амурею. Когда мятежный «Блоссом» пристал к Таити, Джонс впервые познал любовь в ее объятиях. Ей только что минуло шестнадцать. Ни на Таити, ни на борту «Блоссома» Джонс не хранил ей верности, но, когда новизна побед приелась, вернулся к своей первой любви. И со времени высадки островитянам повсюду попадалась эта парочка — Джонс держал Амурею за руку, оба торжественные и очень наивные.
— Чего же вы ждете? — обратился к нему вполголоса Парсел.
— По правде говоря, боюсь, — признался Джонс. — Чертовски боюсь. А вдруг они уведут у меня Амурею!
— Да полноте, — улыбнулся Парсел, — ставлю шиллинг, что она достанется вам.
Порывшись в кармане, он вытащил шиллинг с пробитой дыркой и швырнул его наземь к ногам Джонса. Юноша как завороженный смотрел на монету.
— Ну, начинай, — сказал Бэкер, сидевший по другую сторону Парсела, и, упершись ладонью о траву, нагнулся, чтобы лучше видеть своего шурина.
Джонс вытащил бумажку, развернул ее, наклонился поближе к факелу и прочел сначала про себя написанное имя. Потом громко проглотил слюну, широко открыл рот и только после этого крикнул:
— Джонс!
И оглянулся с таким ошалело-наивным видом — вытащить первым собственное имя! — что все присутствующие, за исключением Ханта, так и покатились со смеху.