1. Главная
  2. Книги
  3. Кружков Григорий Михайлович
  4. Острова [сборник]
  5. Страница 36
Выбрать главу
И местные поэты Бормочут мне стихи, В которых смысла нету, А больше чепухи…

В балладе «Неводруженный флаг» — уже не намек, а внятный ответ. Недаром это стихотворение было опубликовано лишь один раз, на вершине хрущевской оттепели, да и то не в столице, а в Новосибирске, в серии «Библиотека сибирской поэзии» (там же, где вышла и отличная книга поэм Л. Мартынова). Ни в одном из последующих сборников Маркова этих стихов нет.

НЕВОДРУЖЕННЫЙ ФЛАГ
Я был изгнанником тогда В стране великих льдов. Был юн. Полярная звезда Хранила бедный кров.
Меня неписаный закон Терзал в моей стране, Но северный король Гакон Прослышал обо мне…

Сюжет баллады, в основе своей подлинный, таков: автору, сосланному в полярные края, удается напасть на след пропавшей норвежской экспедиции. Он пишет заметку в газету. Печальная весть доходит до короля Норвегии Гакона (Haakon VII), который, почтив погибших, отправляет письмо с благодарностью журналисту.

Его величества посол, Поспешно взяв пакет, Меня разыскивать пошел В редакции газет.
‧ ‧ ‧ ‧ ‧ ‧ ‧ ‧ ‧ ‧ ‧ ‧ ‧ ‧ ‧
Меня разыскивал посол В редакциях газет. Ему ответил личный стол: — У нас такого нет!
И происшествию в тот час Был каждый недруг рад. За связь с монархами у нас Не выдают наград!
Подняв собачий воротник, Держа по ветру нос, Бежал досужий клеветник, Держа в руке донос…

Как великолепен этот эпический тон: Меня неписаный закон терзал в моей стране. Но северный король Гакон прослышал обо мне. Поэты на равных беседуют с монархами, а не с доносчиками и жандармами, и каждый совершает назначенный ему труд и долг. Так же, без надрыва, с высоко поднятой головой заканчивает Н. Заболоцкий свое великое стихотворение «Творцы дорог» (1947):

…И мы стояли на краю дороги, Сверкающие заступы подняв.

И это оказывается сильнее ожидаемой по сюжету «правды о Гулаге», сильнее прямого изображения страданий. Потому что это — о триумфе человека, о торжестве его свободного духа. И еще потому, что закон подцензурной омерты парадоксально совпадает с законом искусства: подразумеваемое сильней сказанного.

То же самое у Маркова. Только раз негодующее слово вырывается из уст поэта, да и то не ради обличения, а ради удивления: почему любовь так хрупка и уязвима, а зло так живуче?

Оставила тонкое жало Во мне золотая пчела; Покуда оно трепетало, Летунья уже умерла.
Но как же добились пощады У солнца и ясного дня Двуногие, скользкие гады, Что жалили в сердце меня?

Исторические стихи Сергея Маркова, конечно, романтизированы, но язык не повернется назвать их лубочными, они служат одному: показать человека высокой цели в его отношении со временем и вечностью. Таков его командор Беринг, умирающий на своей последней зимовке («Конец Беринга»):

Но сердца не могу согреть я, Исчезло все — костер и снег. И неизбежного бессмертья Страшится бренный человек.

Таков Хлебников, выращивающий «нежный стебель» поэмы в казарме под крики фельдфебеля и плач пьяной гармони («Велимир Хлебников в казарме»):

Ну что ж!.. Он к этому привычен, Одним святым трудом дыша. Сочтите — сколько зуботычин Сносила гордая душа.
Пусть, надрывая бранью глотку, Склоняясь к острому плечу, Фельдфебель требует на водку — Грозится отобрать свечу!

Здесь все, конечно, пропущено через себя, сквозь собственный опыт тюрьмы и казармы. Как и в этом его чудесном стихотворении «про подпольщика»:

Живешь, поешь в Голутвине Мещаночкой простой, Когда звонят к заутрене И лес шумит густой.
Когда, горда нарядами, Прозрачна и ясна, Проходит палисадами Веселая весна.
И ты — бледна от ладана — Ему милей любой. Нечаянно, негаданно Он встретится с тобой.
Негаданно, нечаянно — Под соловьиный свист. А он как есть — отчаянный Российский нигилист.
~ 36 ~