Острова [сборник]

Возьми лучше наши проклятые жизни:
Мы все, как огурчики, на реях повиснем.
Пират не боится ни рая, ни ада.
Проклятых горчичников только — не надо!
Утратим мы самоконтроль, может статься,
Мы будем звать маму, кричать и метаться,
Как в плазме горячей какой-нибудь атом, —
Что не подобает кровавым пиратам.

В конце я как-то вывернулся и закруглился довольно ловко:

И всех их тогда королева простила,
Всем им была дарована милость.
Их мило повесили на рассвете,
Раскачивал трупы ласковый ветер.
И океан, большущий и длинный,
Трясло в ознобе, как от ангины.
Но солнце вставало горячо и лучисто,
Как некий всеобщий раскаленный горчичник!

Были там и послания Володе Рубцову, которого я, вопреки его смешливому и общительному нраву, трактовал как утонченного мизантропа. «Весеннее посвящение» начиналось с упрека: А ты нахмурен, ты не рад, тебе к банальному возврат зимы страшнее во сто крат… А в «Прощальном посвящении» речь шла о носорожьих шкурах, которые я обещал (или грозился) присылать своему другу с реки Замбези. Чтобы, вдохнув их дикарский запах, он встрепенулся — и от вечного гула электричек, от «классического старья» стихов и книг ушел туда, где океанский ветер обдует его упрямый лоб и великая африканская ночь уставится в душу своими павлиньими глазами…

Будут выть шакалы в бездне синей,
Будет ночь сплетать хвосты лиан.
И уйдешь ты, смелый и красивый,
В холод заоконный и в туман!
Бросив чай и хлеба не намаслив,
Ты уйдешь за этот скучный круг.
Но тогда ты, верно, будешь счастлив —
Я хочу, чтоб ты был счастлив, друг.
Чтобы грозы над тобой не тихли,
Чтобы шумела черная листва,
Чтобы ты, уставясь в морду тигра,
Размышлял о тайнах естества.

Были там и воспоминания о пионерском лагере в лирических сумерках отрочества: Гаснул свет, как будто медленно убавляли реостатом, высыпали звезды мелкие общим весом в два карата. А вверху луна фасонила и была при лете этом ежемесячным пособием начинающим поэтам.

Удивительно, но подобные плоды рифмоплетства производили впечатление на некоторых, скажем так, не в меру нежных дев. Получал же я в тот год анонимные открытки, подписанные моими строчками, и даже одно письмо, нацарапанное карандашом на горчичниках! С известным преувеличением я мог бы повторить вслед за Александром Сергеевичем:

Глаза прелестные читали
Меня с улыбкою любви;
Уста волшебные шептали
Мне звуки сладкие мои…

Впрочем, далее Пушкин утверждает, что все сие может ценить только юноша, «любезный баловень природы», а не зрелый, охлажденный поэт, который стыдится своих прежних кумиров:

К чему, несчастный, я стремился?
Пред кем унизил гордый ум?

Сегодня я думаю немного иначе. И свой негордый ум, и стихи, давние и нынешние, я искренне полагаю явлением низшего порядка по сравнению с теми чудесными глазами, которые некогда обратили на них свою «улыбку любви». Это были — поверьте мне! — лучшие девушки на свете. И любили они меня самой совершенной в мире любовью — так, как девочки любят малышей, только-только начинающих ходить, птенчиков и котят за то, что они такие трогательные и беспомощные. (Помню, Елена сказала мне однажды: «А ты знаешь, что у тебя походка детсадовца?»)

Вот в чем дело, а вовсе не в стихах. Я был для них таким неуклюжим котенком, а стихи были моим мяуканьем — видать, особенно пронзительным и жалостливым.

Другое дело, что и котенок может порой до крови исцарапать руку хозяйки — по глупости или от испуга. О том и речь…