I
Начинается песнь межевого камня.
Начинати же песню сию от Кадма.
На меже лежит камень, тяжел, как карма.
На меже лежит камень, на неудобье,
Между двух полей лежит, наподобье
Переводчика — или его надгробья.
На меже лежит камень, симво́л союза
Каннибала и Робинзона Крузо.
Слева рожь растет, справа кукуруза.
На меже лежит камень, на нем — коряво —
Буквы: влево поедешь, приедешь вправо.
Не читая, промчалась опять орава.
На меже лежит камень. Не веха и не
Башня. Может, мираж в пустыне.
Слева косточки белые, справа — дыни.
Слева поле жатвы, а справа — битвы.
Скачет князь Кончай чрез межу с ловитвы.
На меже дрожит камень, твердя молитвы.
Слева жарко, а справа — роса замерзла.
На меже лежит камень. Уж в поле поздно.
И луна над сараями сушит весла.
Под лежачим камнем немного сыро.
Уронила ворона кусочек сыра.
Если все, кому дорого дело мира…
II
Переводчик мирен. Уж так он скроен.
Между двух полей, ни в одном не воин.
Оттого-то и зад у него раздвоен.
С виду он неподвижнее баобаба,
В землю, как половецкая врос он баба.
Но внутри он — камень с небес. Кааба.
Между миром верхним и миром нижним
Он сидит не меже, непонятен ближним,
Занимаясь делом своим булыжным.
Улетай, ворона! Тут ничего нет
Для тебя; как не каркай, он не уронит
Ни песчинки — и цели не проворонит.
Утекай, вода! В дребадан столетий
Утекай ты, пьянь, что достойна плети,
От него не дождешься ты междометии.
Ибо ты, как время, заходишь с тыла,
В тот момент, когда жизнь валуну постыла,
И копытом подкованным бьешь, кобыла.
Ну и что — отколола ли ты полкрошки?
Посмотри, что с копытом? не больно ножке?
Ах, ведь ты и ударила понарошке!
Ускакала кобыла, и ворон в поле
Улетел. Начнем помаленьку, что ли?
До свидания — всем, кто не знает роли.
…Тихо в поле. В глазницах кремневых сухо.
Зачинается песнь от Святого Духа.
Это камень поет — приложите ухо.
Метафизика добра
(О Валентине Берестове)
1
Валентин Берестов так объяснял эволюцию любовной лирики за последние двести лет. Сначала говорили: «Я помню чудное мгновенье, передо мной явилась ты». Потом наоборот: «Я помню чудное мгновенье, перед тобой явился я!» А теперь поэту вообще никто не нужен, он пишет: «Я помню чудное мгновенье: перед Собой явился Я».
В этой притче — ключ к пониманию стихов самого Берестова. Всякий эгоцентризм был для него неприемлем, в том числе поэтический. Но в том-то и беда, что без известного эгоцентризма — без всяких безумных страстей, стыдных тайн, грехов — поэзии, по крайней мере романтической поэзии, не бывает. А он был слишком совестлив, слишком хорошо воспитан, чтобы предаваться крайностям, чтобы обнажаться-заголяться на людях.
Что же ему оставалось, как не классицизм с его отодвинутым «эго», как не путь древних греков с их общественной, учительской нотой, гармонией «я» и «мы», мудростью и лаконичностью? Недаром античный жанр эпиграммы так процвел в стихах Берестова.
«Пусть победит добро!» — сказал бандит.
Дурак добавил: «Разум победит!»
2
Берестов говорил, ссылаясь на Паскаля (я не проверял цитаты): «Будем мыслить логично: в этом основа всякой нравственности». Завет, который я навсегда запомнил и чту — в меру слабых сил.
О религии с Валентином Дмитриевичем мы, сколько помню, никогда впрямую не говорили. Но всякий раз, проходя по касательной к этой теме, чувствовали, что понимаем дело примерно одинаково. Я убедился в этом, когда в двухтомнике, вышедшем через несколько дней после его смерти, прочел отрывки из его старого дневника 1945 года:
Конец марта… Новодевичий… Небо в амбразурах, ручьи, сосульки. Дощечки, пущенные на дрова, дымки из труб, раскрытое окно, в нем военный в ушанке. На дверях у входа «Богословско-пастырские курсы». Рядом — «Красный уголок НДМ». Плита, надпись: «Аз есмь воскрешение, веруяй в Меня аще и умрет — оживет и веруяй в меня не умрет вовеки».