Я испытываю уважение к Ливингстону и восхищаюсь его огромной работоспособностью и широким кругом интересов. В самых невыносимых условиях он самоотверженно продолжал записывать сведения по географии, ботанике, зоологии, медицине, этнографии и лингвистике. Разумеется, как первооткрыватель он находился в завидном положении, но это никоим образом не умаляет значение его систематических наблюдений, наполненных радостью познания.
Другим крупным исследователем Африки XIX в. был Ричард Беотон. Как и Ливингстон, он окутан словесным туманом. Современные лекторы, видимо, читают их книги об Африке только для того, чтобы бить авторов указкой по пальцам и вылавливать у них оскорбительные цитаты. Однако я столь же очарована Бертоном, сколь восхищена Ливингстоном, но, если бы мне пришлось путешествовать по Африке, я, возможно, выбрала бы Бертона, которого, благодаря его всесторонним интересам и обширным знаниям, можно было бы назвать представителем эпохи Возрождения. Кроме того, его личность и спустя почти сто лет после смерти оказывает большое притягательное воздействие. Было бы приятно встретить Ливингстона на лесной прогалине, побеседовать с ним, но с Бертоном я не решилась бы разговаривать.
Бертон изучал язык за время, которого моим друзьям хватило бы лишь на то, чтобы запечатлеть в памяти самые обычные бранные слова. У него был невероятный аппетит на чужие народы, чьи своеобразные обычаи, особенности нравов он каталогизировал, соблюдая, однако, дистанцию. Он положительно оценивал лишь арабскую культуру. Когда Бертон пишет об арабах, он характеризует самого себя: гордый до абсурдности, с идеалами чести, заимствованными от рыцарских времен, легко ранимый и твердый, прекрасный и великодушный, быстро ощущающий презрение и неспособный прощать причиненные обиды, наделенный обаянием и очарованием, обращенным в равной мере к мужчинам и женщинам.
До своих путешествий ему не приходилось общаться со множеством людей. Бертона порицают за его мнение об африканцах, за то, что у него не нашлось сказать ничего хорошего о своих согражданах, с которыми он враждовал большую часть жизни. Возникает искушение предположить, что его загадочные поездки в Аравию и экспедиции в Африку были лишь способом избежать конфликтов. Показательно, что, когда в Африке он позволил своей рассудительности сбить себя с толку, это было по вине другого англичанина. Я имею в виду его пресловутую экспедицию к великим африканским озерам в поисках истоков Нила в 1856–1858 гг. Спутником его был Джон Спик, который так же, как и сам Бертон, служил офицером в индийской армии, но был представителем более молодого поколения. Отношения между ними скоро переросли в отвращение и ненависть, и, когда Спик достиг озера Виктория и провозгласил, что оно является истоком Нила, Бертон пустил в ход все свои недюжинные способности, чтобы доказать, что Спик ошибся. Это подавило Спика и, вероятно, довело его до самоубийства. Контраргументация Бертона — блестящая демонстрация гнева ученого, и его доводы насчет того, почему только что открытое озеро не могло быть истоком Нила, убедительны и поныне. Кажется, Гёте сказал, что интеллигентные люди никогда не бывают так проницательны, как в том случае, если они не правы.
На самом деле, лишенный фантазии тугодум Спик был прав, а блестящий провидец Бертон ошибся, хотя должно было произойти совсем наоборот. Это одна из многих неприятностей, которые, как магнит, притягивались к Бертону, куда бы он ни устремлялся.
Можно сказать, что если Ливингстоном руководил живой доброжелательный интерес, то Бертона вдохновляло отвращение. Более того, в нашем распоряжении есть их собственные слова, показывающие, насколько противоположны были девизы, выбранные для их экспедиций. Тогда как Ливингстона направлял бог, Бертон заявлял, что его гонит сам дьявол. Возможно, из-за этих противоположных исходных установок в их восприятии Африки так мало точек соприкосновения. Несмотря на опустошения, причиненные работорговлей, у Ливингстона ландшафты часто выглядят как пасторальные идиллии, конечно, сотворенные рукой создателя, тогда как у Бертона ландшафт переполнен тревогами, столкновениями и вырождением. Под влиянием усвоенной им арабской культуры Бертон вряд ли смотрел на работорговлю с каким-то особым ужасом, скорее он относил ее к проявлениям животного состояния народа, внушавшего ему отвращение. Зато Ливингстон видел бессмертную душу, дремавшую в несчастных созданиях, которые приближались к кончине, не получив никаких представлений о грехе и милосердии.