Стоявшая рядом со мной Стеллина резко, глубоко вздохнула. Я поймал ее взгляд — она неожиданно улыбнулась, словно превозмогая боль.
— Сейчас не поймешь, как это будет выглядеть, — сказала она, — уже слишком темно… Пойдемте?
Мы шли молча. Стеллина, казалось, парит рядом — наполовину призрак, наполовину коварно близкий друг. Мне захотелось поделиться с ней своими печалями.
Но она снова вспомнила о похоронах и спросила, как выглядят наши кладбища. Я довольно презрительно отозвался о них, как о бессвязном нагромождении кучек дерна, гравия, кустов или же дикого винограда.
— А деревья там есть? — спросила Стеллина.
— Да, иногда очень красивые…
— Тогда это должно выглядеть очаровательно, — неуверенно сказала девушка.
Я согласился, добавив, впрочем, что кладбище всегда внушает мысль о смерти и невозвратимой утрате.
— Я думала не об этом, — сказала Стеллина, — а о том, что так или иначе — насадив кустов и деревьев, поставив украшенный резьбой камень — можно сделать какой-то уголок приятным для взгляда.
Мне вспомнился наш разговор несколько дней назад, когда Стеллина так и не поняла меня. Представляя себе кладбища, она, очевидно, думала о них не как о местах, где покоятся мертвые, а как о возможности приложить художнический дар, и мне показалось, что постоянная сосредоточенность Стеллины на зримой красоте скрывает от нее мрачную сторону жизни.
Я взглянул на девушку с интересом и одновременно критически и увидел в ее глазах выжидательное, вопрошающее выражение.
— Что-то не так? — неожиданно спросила она холодным, но озабоченным тоном.
— Для нас, — ответил я, — кладбище, где мы хороним мертвых, не просто приятное, очаровательное место. Оно исполнено печали, и мы стараемся сделать его местом мирного упокоения.
— Но ведь и вы стараетесь, чтобы оно было очаровательным! — воскликнула Стеллина.
— Некоторые — да. Другие просто помещают там что-нибудь, что символически или словесно напоминало бы об умершем и помогало хранить память о нем как можно дольше.
— Никто не может по-настоящему помнить о нем, кроме тех, кто его знал, — ответила девушка. — Простите! Мне трудно понять вас, Ланг.
На это мне нечего было возразить.
— Вы прекрасно поняли бы меня, — сказал я, — увидь вы хоть раз наше кладбище.
Какое-то время мы шли молча. Мои мысли вновь обратились к Дорне.
— Смерть, — наконец сказала Стеллина, — кажется, причиняет вам более сильную боль, чем нам.
— А может быть, вы просто чувствуете ее иначе.
Стеллина надолго задумалась.
— Что вы делаете там, у себя в Америке, когда кто-то дорогой вам умирает или уходит от вас?
Вопрос удивил меня.
— Мы стараемся как-то перенести это, эту боль.
— Да, но что вы делаете?
— Мы? Мы продолжаем жить, исполняя наши обязанности.
— Я понимаю, — задумчиво сказала Стеллина.
И вновь наступила долгая пауза.
— В Америке, наверное, очень красиво? — нарушила молчание Стеллина. — Расскажите о каких-нибудь местах, совсем не похожих на наши.
Мы проговорили до самого ужина: по пути домой, апотом — сидя перед разожженным камином. Она с явным интересом выслушала мои описания отдаленных уголков Среднего Запада, «Полынного штата» — Невады, Скалистых гор, Большого Каньона, Ниагары, Великих озер и пустынь, окружающих соляные озера на Западе. Я не знал ничего, похожего на эти места, в Островитянки, и хотя сам был мало знаком с ними, но читал о них и видел их на рисунках и фотографиях.
— Мне кажется, Ланг, — сказала Стеллина, когда настало время ужинать и мне нужно было подняться к себе, чтобы умыться и переодеться, — что если кладбища и места, в которых вы живете, не совсем такие, как вам хочется, все же в вашей стране есть замечательные вещи, на которые стоит посмотреть.
— Да! — воскликнул я. — Но если вы потеряли близкого человека, вид их лишь растравляет вашу боль.
Стеллина взглянула на меня широко раскрытыми глазами.
В день моего отъезда Стеллина с братом провожали меня до ворот. Фэк шел рядом и, будучи благовоспитанной лошадью, не порывался вперед. Было холодно, но, пройдя немного, мы согрелись. Небо было безоблачным, глубоким и синим. За ночь выпал еще снег, и все на земле укрылось этой свежей белизной с бледно-розовыми, сиреневыми и голубыми переливами. Только местами выступали из-под этого покрова стволы деревьев, почти красные в бледно светящемся ясном воздухе, серый каменный фасад дома под белой кровлей, темно-зеленые метелки хвои.