Дорна резко отодвинулась. Губы ее болезненно искривились, брови нахмурились. Она казалась испуганной. Мир вокруг словно исчез, только одно существовало для меня сейчас: ее глаза — темные, настороженные, непостижимые… Под шерстяной тканью плаща я угадывал ее руки, гладкие, округлые, крепкие. И они не давались мне. Упругие и сильные, они вырывались, но, только держа ее за руки, я мог бы говорить. Неужели я так дрожу? Грудь Дорны часто вздымалась, губы были по-прежнему крепко сжаты. Я никак не мог удержать ее руки, от которых исходило умиротворяющее тепло. Даже в этом мне было отказано.
— Дайте мне ваши руки, Дорна!
Ей стоило лишь уступить, и мучительная борьба наконец кончилась бы.
Вдруг, одним резким движением, как змейки, пальцы ее выскользнули из моих, обжегши мою кожу там, где коснулись ее.
— Не надо! Не надо, Джон! Дайте мне сказать.
Мягко, устало опустилась она на мое место, в кресло. Теперь, не чувствуя ее, мои руки тонули в пустоте. Бессильная скорбь наполнила все мое существо…
Дождь стучал по крыше.
— Не бойтесь, — сказал я.
— Не заставляйте меня снова бороться с вами, Джон.
Я ждал. Мне было уже все равно.
— Не бойтесь, Дорна.
— Я не боюсь.
Руки мои горели там, где прикосновение Дорны ожгло их. Сквозь пыльный квадрат оконца виднелось пасмурное, дождливое небо. Я словно только теперь понял, в какой стране и в каком месте нахожусь. Было странно и неловко видеть свои босые ноги.
— Я поняла вас, — донесся ровный, усталый, ласковый голос. — Я достаточно знаю английский.
Все замерло, даже сердце у меня в груди. Я знал, что она скажет, но мне не хотелось, чтобы она говорила.
— Я не могу быть вашей женой, Джон.
Голос Дорны звучал как никогда ласково. Я любил ее даже за то, что она отказала мне. Я любил ее за ее голос. Она сидела, опустив голову, не глядя на меня. Я видел ее ясно и отчетливо, но вдруг все словно затуманилось, заискрилось.
— И вот почему.
Я встрепенулся. Да, ведь у Дорны был «вопрос», и она ждала, когда он разрешится. Я совсем забыл про это. Знать, как он решился, — вот почему я здесь.
— Стало быть, это… ваш «вопрос»?
— Да.
Стало ужасно тихо. И вновь раздался голос Дорны.
— Мой «вопрос» решился. Решился уже почти месяц назад.
Она говорила отрывисто, резко.
— Я ни за кого не хочу выходить замуж. Я уже говорила вам осенью. Ни за вас, ни за кого-нибудь еще. Я хочу быть одна, и все же я выхожу замуж, Джон. В мае. За молодого короля Тора. Он просил моей руки. Я согласилась… Об этом никто пока не знает… Мы оба так решили…
Единственное, что мне запомнилось, был ее почти выкрик, заглушивший все остальное: «Я не хочу замуж!» Значит, она не должна делать этого! Явную несправедливость, почти порочность ее шага я воспринял гораздо живее, чем собственную утрату. Ее молодость, нежность, красота не должны были принадлежать нелюбимому человеку.
— Так и останьтесь одна, Дорна! Не делайте этого!
— Я должна! — крикнула Дорна. — Должна! Именно должна!
— Нет, нет… я не из-за себя.
— Я знаю.
— Не из-за себя, — повторил я. — Но вы не должны, Дорна!
Как было мне выразить свои чувства на чужом языке? Объяснить, какой судьбы я ей желаю? И что чувствовала она? Была ли то апия — чувственное влечение, или ания — желание семейной жизни со своим избранником?
— Почему я не должна? — спросила Дорна сердито, как ребенок, которому что-то запрещают.
— Жизнь ваша будет полной и счастливой, только если вы выйдете замуж по любви, Дорна… если это будет, как говорят у вас, ания…
Наши взгляды встретились. Глаза Дорны горели темным огнем.
— Конечно, Джон. Именно это я и чувствую.
Мысли мои были в мучительном смятении. Ведь она сама сказала, что не хочет замуж, что хочет быть одна.
— Вы хотите стать его женой?
Дорна полуприкрыла глаза, лицо ее исказилось от боли.
— Нет! — выкрикнула она. — Хотя и не стоило бы говорить вам об этом. Но ания — это то, что я действительно чувствую!
— По отношению к нему?
— Конечно! К нему одному.
Надежда, пробудившаяся было после слов Дорны о том, что она не хочет замужества, вновь обратилась в прах. Я ничего не понимал. Дорна противоречила себе. Мне хотелось спросить, будет ли она счастлива, но островитянское слово «счастье» значило слишком мало по сравнению с английским.
— И вы надеетесь жить в согласии? Думаете, что будете рады такой жизни?
Она гордо вздернула голову.
— Да! У меня сильная воля.