— Джон, — произнесла она, обращаясь больше к себе, причем получилось у нее скорее «Дзон», словно она немного шепелявила. — Джон Ланг. Ланг.
— Да, — отозвался я, — меня и вправду так зовут… А вы… Дорна.
— Да, я Дорна — для всех, — сказала девушка низким, грудным голосом. — А вы только для немногих Джон, а для остальных — Ланг.
— Джоном меня зовут друзья и домашние. Вы сказали, что мы тоже можем подружиться.
— Да, конечно, но так непривычно называть вас Джон. У вас и правда такой обычай? Ведь я всего лишь сестра вашего друга.
— Да, у нас такой обычай.
— А я чувствую по-другому и боюсь следовать вашим обычаям, которых не знаю, после… после вчерашнего.
— Этому обычаю можно следовать смело… Мне бы этого хотелось. Спросите у брата, спросите.
Она слегка пожала плечами.
— И не думайте, что я выйду за вас замуж! — вдруг воскликнула она, прямо взглянув мне в лицо, и, когда смысл ее слов дошел до меня, я почувствовал, что едва могу говорить.
— Может быть, но я… не бойтесь!
Мне хотелось успокоить ее, но слова девушки причинили мне боль, уже очень знакомую, хотя и намного более глубокую, чем бывало.
Она опустила глаза.
— Может, вы и не хотите на мне жениться, — сказала она. — Ах, мне ли не знать, какая я!.. Но может быть, вам этого хочется, вот чего я боюсь! И уж если об этом говорить, то лучше начать с самого начала.
Но почему она боялась?
— Вы предупредили меня, — сказал я с расстановкой. — Сделать это было нелегко. И вы ничего мне не объяснили. И все же я благодарен вам, Дорна. Ваш брат говорил мне примерно то же самое. Я не смогу остаться здесь навсегда, а островитянка никогда не будет счастлива в Америке.
— Ах, — воскликнула Дорна, — все гораздо серьезнее!
И я снова подумал: неужто я так глуп, что ничего не понимаю?
— Я хотела сказать — для меня, — добавила девушка.
Я взглянул на нее; она отвела глаза, и я несколько успокоился.
— Что бы я ни делал, вам нет нужды бояться и переживать, Дорна.
— Джон! Если бы речь шла только о моем страхе, я не стала бы заводить этот разговор.
Я почувствовал себя уязвленным.
— Ничего не понимаю! — воскликнул я. — Я еще раз повторяю, что благодарен, но…
— Я думала о вас.
— Дорна, — сказал я, — неужели я не достоин того, чтобы меня полюбила островитянка?
— Не знаю, — поспешно ответила девушка.
— Так вот, значит, в чем причина!
— Никаких причин я вам не называла и не назову. Ах, поверьте мне, Джон!..
— Дорна, вы совсем не похожи на девушек, которых я знал. Тех, мне казалось, я понимаю. Возможно, вы думали обо мне. Я благодарен вам, но вспоминать о ваших словах мне будет не очень приятно.
Моя краткая речь показалась мне достаточно справедливой и в то же время лестной; по крайней мере, она давала девушке возможность смолчать, чего она явно хотела. Но мне не терпелось выслушать ее объяснения, и я ждал, в надежде, что она смилостивится и изложит свои причины.
— Мне жаль, — начала Дорна, и теплые нотки в ее голосе успокоили меня; но девушка вдруг умолкла. Лунный свет струился на ее бесстрастное, красивое юное лицо. И я понял, что мне не узнать — сейчас, а может быть, и вообще никогда, — в чем же она видит мои недостатки. Да и настаивать, как я настаивал в разговоре с Наттаной, я не мог.
После паузы Дорна спросила, как мне нравится мельница, и я заставил себя мысленно переключиться и заговорил о том, что эта мельница, должно быть, очень старая, одно из тех мест, куда хорошо приходить, чтобы побыть одному. Мельница действительно оказалась старой, ей было четыреста двадцать семь лет, и построили ее, когда род Дорны переживал тяжелые времена. Она полностью сохранила свой внешний вид, хотя многие деревянные части заменялись почти каждый год и оседавший фундамент тоже приходилось подновлять.
— Так что судите сами, та же это мельница или уже другая? — спросила Дорна с улыбкой, и что-то подсказало мне, что вопрос с подвохом и не следует воспринимать его слишком буквально.
Я сказал, что, по-моему, мельница та же, потому что самое важное не то, из чего она сделана, а польза, которую она приносила своим хозяевам, и то, как они сами ее воспринимали. Дорна подтвердила, что мельница работала постоянно: вода, просачивавшаяся через плотину или собиравшаяся в дренажных канавках пастбищ, перекачивалась в протоки на болотах, так что и зимой, и летом, в ветреную и безветренную погоду ей почти не приходилось простаивать.