Веду пальцем по зарубкам, ногтем в углубление ныряю напротив последней даты.
“15. 06. 90. Саша, 154 см”
Щемящей тоской окатывает душу. Толкаюсь за порог и опускаю на стол стопку купюр.
— Вот, мам. Тут за квартиру и так…
— Что еще выдумал?! — развернувшись у мойки, мама одаривает меня укоризненным взглядом. — Немедленно забери! — указывает на мой тюремный заработок. — Чтоб я такого больше от тебя не слышала! — Схватив тряпку, к столу подходит и жестом требует, чтобы поднял. Слушаюсь. — Разложил тут! — ворча, она принимается оттирать стол. — Убирай и руки мой! Кушать садись! — совсем как в детстве ругается.
Она же медик у меня, хирургическая медсестра. Стерильность — наше все.
Убираю бабки на холодильник, под радиоприемник толкаю и переключаю станцию. Какая-то музыка стала — слушать невозможно.
На “Русском радио” узнаю знакомую интонацию Фоменко.
“Настоящий мужик должен уметь поджигать избы и пугать коней, чтобы его бабе было чем заняться…”
Угораю.
А мама, насупившись, молчит и водит по столу сухим полотенцем. Допираю, что обиделась из-за денег.
Скручиваю громкость приемника на минимум.
— Да не могу я у тебя на шее сидеть, мам, — хочу ей объяснить, зачем так сделал.
Тяжело вздохнув, она тянет полотенце к груди.
— Ох, Саша-Саша…
А в глазах стоят слезы.
У самого кадык дрожит. В носовых ходах становится так беспонтово, что я с адской болью прокачиваю сквозь них воздух. А когда она бросается ко мне, раскрыв объятия, и обнимает, грудак жжет, словно мне прямой панч под сердце засадили.
Мама плачет навзрыд — громко и судорожно. И ее слезы для меня тяжелее любого наказания, тюрьмы, хуже пыток. Пожизненный приговор.
— Мам… Прости меня, мама… — рука трясется, пока по голове ее глажу.
Из глаз и носа позорно бежит. А ведь сто лет не ревел. Даже на похоронах. Сука!
И вскоре уже она меня утешать начинает.
— Не надо, сынок… Ты не терзай душу себе, назад ничего не воротишь… Ты мне вот запретил тебя навещать, так я в церковь ходить стала. И ты бы сходил, родной. Ты же у меня крещеный. Исповедался бы, причастился. Батюшка бы направил, что и как. Все легче бы стало…
Уже не удивляюсь ее словам и тому, что она молится дома.
Мама стала очень набожной. В квартире появились иконы. На кухне отрывной православный календарь висит.
Стоим так еще довольно долго. И я ног почти не чувствую — так отвык от объятий, от тепла, от искренности, от эмоций. От матери отвык, а для нее я будто бы все тот же. Как малого меня гладит и успокаивает, пока не подрывается:
— У меня же картошка!
Продолжая утирать фартуком уголки глаз, мама к плите подскакивает.
В воздухе пахнет горелым.
Я мою руки и на табурет с торца стола приземляюсь.
Мама снимает крышку с чугунной сковороды и отработанными годами движениями перемешивает картошку так, чтобы поджаренный слой оказался наверху и ничего не развалилось. Помню, в детстве называли эти румяные ломтики “рыбками”, а еще помню, как мама мной гордилась.
В восемь лет я пошел в секцию бокса недалеко от дома. Но не ради самого бокса. Отчима мечтал отлупить за то, как с мамой обращается. Только он вскоре от нас ушел, а я в спорт втянулся. В четырнадцать дебютировал на юниорском чемпионате.
В стране тогда черт-те что творилось. Гиперинфляция. Цены с шестью нулями. Мама из больницы еду и хлеб носила. А я все дни до школы или после проводил в тренировочном зале.
В девяносто четвертом в старшей категории вышел в финалисты, а еще через год одержал победу. Потом еще дважды выходил в финал юношеских национальных первенств. В универ параллельно поступил на физкультурный. Мама настояла, чтобы помимо бокса у меня была профессия. Я всегда был послушным сыном. Поступил. Но сам, конечно, грезил о большом спорте. Учеба тому не мешала. Меня ждало светлое будущее…
И вот он — я, сижу и чиркаю ручкой на последней странице газеты, выискивая себе хоть какую-нибудь вакансию.
Пару звонков с утра уже сделал. В одном месте отбрили сразу, когда сказал, что вышел по УДО. В другом статью спросили и следом отбрили. Но у меня предписание. Нужно трудоустроиться в течение месяца, иначе будут проблемы. Только, блядь, как найти работу, если с условкой никуда не берут? Какой-то замкнутый круг. Неудивительно, что многие возвращаются назад в тюрьмы.
Нет, лично я не собираюсь, но система очень тому способствует.
Читаю дальше. Обвожу ручкой пару вариантов: “разнорабочий на стройке” и “охранник складских помещений”. Складываю газету. Мама на стол накрывает.