— Мы все переживаем, — подает голос заведующая. — Все виновные обязательно понесут наказание. Мы выясним, как это могло произойти… У нас впервые такое…
— Какое "такое"? — грубо обрываю ее, разведя руками в стороны. — Безответственность?! Пофигизм?! У вас трехлетний ребёнок оделся, обулся и ушел! Что тут выяснять?! Бардак у вас полный!
Насупившись, заведующая молча проглатывает мои обоснованные претензии. А жена, которая за последние полчаса ни слова не проронила, вдруг говорит:
— Он бы не ушел сам… — безжизненным голосом выводит.
— Ну… мальчик у вас всё же своенравный… — осторожно вставляет другая женщина — методист или кто она там.
— И что с того, какой он?! — ору на нее, заставив вздрогнуть и остальных. — Сам ушел, не сам! Вы тут нахера все сидите?!
— Саша… — Женя слабо мотает головой.
Просит, чтобы не кричал. Понимаю, что смысла орать на сотрудников и торчать тут дальше никакого нет.
Стискиваю кулаки. Все мышцы стальными тросами натягиваются и гудят, когда пытаюсь сделать размеренный вдох. Ловлю на себе сочувствующие взгляды.
— Пойдем, Жень, — подойдя к жене, за плечо ее тормошу. — Всем тоже домой надо.
Женщины заметно оживляются, когда Женя поднимается. Мы выходим в раздевалку. Темнота за окнами на контрасте с залитым светом люминесцентных ламп помещением с разноцветными дверцами и яркими стендами кажется густой и зловещей.
И где-то там в этой темноте наш Мишка.
Пытаюсь представить его, одиноко бредущего, и не могу. Так это нереалистично и чудовищно.
Дети в такой час не должны быть одни!
Дойдя до Мишкиного шкафчика, Женя снова его распахивает. Я знаю, что там. Сам проверял: нательное белье, колготки — на всякий случай; форма для зарядки; чешки.
— Где его сандалии и шорты? — Женя в растерянности смотрит на меня, потом на кого-то из женщин.
— Может, в другом шкафчике… — подсказывает психолог. — Дети же… Путают…
Никто не вмешивается, когда Женя начинает проверять каждый шкафчик — аккуратно открывает и закрывает.
У меня ком дрожит в горле, когда останавливаю ее, идущую уже по второму кругу.
— Жень… Женя, хватит! — взяв за плечи, легонько встряхиваю. — Пойдем домой.
— А как же он завтра без сандалий будет?
Ее гнетущий вопрос тяжелой взвесью парит в гробовой тишине.
— Новые купим, — тяну ее за локоть к выходу.
На улице холодно. Женя без шапки. Где-то оставила. Натягиваю на нее капюшон куртки и обнимаю.
— Жень, мы найдем его. Ориентировки уже разослали. Его ищут, — ободряюще задвигаю. — Ну как далеко он мог уйти за это время? Где-то в районе.
— Он не мог уйти сам, Саш! — возражает жена. — Ты что… тоже не понимаешь? Его забрали! Увели!
— Да кто?! С кем бы он пошел? Сама же знаешь, что с кем попало не то, что не пойдет, не посмотрит даже.
— Значит с кем-то, кого знал…
— Мать твоя пьяная спит, — напоминаю. — В хламину. С кем еще он мог пойти?
— Не знаю, Саша! — вскрикивает Женя. — Но он бы не стал забирать с собой сменную обувь и шорты! Если бы ушел, то просто ушел!
— Может, шорты на нем, — предполагаю.
— Может… — соглашается. — А сандалии где?
Черт… Дались ей эти сандалии.
С другой стороны, Женя мыслит логично. Зачем ребенку тащить с собой обувь?
— Темно… Холод какой. Я ему манишку не надела сегодня… — Женя снова начинает говорить о сыне так, словно ничего не случилось.
От ее спокойного тихого голоса у меня мороз идет по коже, превращая в лед липкий пот под одеждой. Сердце снова мечется по грудной клетке в поисках места потише.
— Жень, хорошая моя, — развернув жену, крепко обнимаю. — Будь сильной, пожалуйста! Потерпи. Мы его найдем. Я тебе обещаю. Клянусь, Жень!
Дома новостей нет. Ни хороших, ни плохих.
Мама предлагает ужин и всхлипывает, и я взглядом умоляю ее не доводить до истерики Женьку. От еды отказываюсь. Усадив Женю перед тарелкой супа, прошу поесть и иду выгуливать Бима. Пес, не выказывая активностей, делает свои дела и понуро трусит рядом, словно чувствует, что нам всем сегодня не до привычных радостей.
Мама зовет нас к себе, но Женя настаивает, что хочет остаться дома. А чуть позже, когда мама уходит к себе, говорит:
— У меня мажет, Саш…
— Мажет? — непонимающе хмурюсь, пока допираю. — Кровь или что? — опускаю взгляд на живот жены.
— Не знаю… Но так быть не должно.
— Давно?
— Ну… Вот… С вечера. Не знаю, когда… Тянуло...
В ее глазах нет ни паники, ни страха. В то время как я захожусь в агонии.