Снова дергаюсь. Кулаки в бедра.
— У тебя вообще есть другие цели, кроме того, чтобы портить людям жизнь? — сгибаюсь пополам.
— Нет, — отражает преспокойно. Я выпрямляюсь. — И мне похуй, что ты обо мне думаешь, ясно? Мне похуй на всех! Мне по-охуй! Все бессмысленно… Все. Вообще… Хочешь, расскажу, что тебя ждет?.. Я Нострадамус… Ты женишься на своей Марине, а потом будешь пытаться угождать ей и ее семейке, будешь рвать волосы на жопе и пытаться всем ее обеспечить, и быть для всех заебатым челом… Наделаешь ей детишек и потом будешь пахать еще больше, покупать барахло и жратву. И так годами… А потом ради внуков будешь ебашить, пока не сдохнешь и даже не поймешь, что тебя поимели… Все… Спорт… Бабы… Семья… Дети… Общество… Потому что ты даже не понимаешь, что может быть по-другому. Что есть свобода… И что ты в этом мире нихуя никому не обязан...Терпила…
Я смотрю на него и слушаю, смотрю до тех пор, пока лицо младшего брата не превращается в мутное пятно. Мишень. Я бью в нее. Короткий. Правой. В голову. И гашу Стасу свет. Навсегда.
30
Женька
Стаса сегодня похоронили.
Он умер по дороге в больницу, не приходя в сознание. Черепно-мозговая… По одной версии, Саша его сильно избил. По другой — очень сильно ударил. По третьей — толкнул, и Стас неудачно упал и ударился головой о выступ ванны.
Слухи разнятся, но в одном сходятся: Стас лишился жизни по вине своего старшего брата.
Вика от кого-то узнала, что Сашу уже вызывали на допрос, но отпустили по подписке. Вика думает, что тут не обошлось без участия отца Сашиной девушки — Марины. Тот работает в органах. И я очень надеюсь, что он поможет Саше избежать реального срока.
На похороны Ерохина я, конечно, не пошла. Хотя весь класс был там, и Вика, и наша классная, и школьная администрация, и половина нашего двора.
Вика упрашивала меня пойти, зашла за мной утром, но я наотрез отказалась. Мы даже поругались. Новикова назвала меня эгоисткой и черствым сухарем. Я не спорила. Таковой я себя и чувствую — бездушной и хладнокровной. Я равнодушна ко всему, что происходит и что будет — со мной ли, с другими ли. Внутри такая пустота. Все стало неважно. Меня ничего не трогает. Ну… почти.
Я лежу на своей узкой кровати, накрывшись с головой тяжелым ватным одеялом, и никак не могу согреться, хотя на календаре июнь.
Дед смотрит телевизор и нервно подкашливает.
Прежде я никогда не позволяла себе валяться в постели среди белого дня, но сегодня у меня, вроде как, есть оправдание: умер мой одноклассник и сосед, парень, которого я знала с детства и смерть которого я, якобы, восприняла слишком остро и приняла близко к сердцу.
Вчера я слышала через стенку, как плакала его мама. Это больше походило на вой — невыносимый, нечеловеческий. Мне стало страшно. Я закрыла голову подушкой и ждала, когда тетя Таня заткнется. А потом злилась за это на себя.
Я ни слезинки не могу из себя выжать ни по какому поводу. Камень на душе душит и давит, но слез нет. Не знаю, как дальше жить. Зачем? Не понимаю…
В дверь звонят, и я глубже прячусь под одеяло.
Надеюсь, это не Вика. Не хочу ее видеть, слушать про то, какая я плохая или про похороны Ерохина тоже не хочу.
Дед идет открывать, а потом заглядывает в комнату, чтобы сказать:
— Жень, там Саша пришел. Тебя спрашивает.
Сердце подскакивает до самого горла, и я отбрасываю одеяло.
— Что? — как полоумная на деда смотрю.
Думаю, что послышалось.
— Саша-сосед к тебе пришел, — повторяет дед. — Ты выйдешь или что?
Я опускаю на пол ступни и поправляю свой голубой халат.
— Я… выйду, — проговариваю, стараясь не паниковать.
Дед подавленно головой качает, тягостно вздыхает и садится на свой диван, а я иду к двери.
Саша… Он сам на себя не похож. Наверное, я — тоже. Мы даже не здороваемся. Смотрим друг на друга, и я почти сразу начинаю плакать. Впервые с того самого утра, когда Саша проводил меня до двери.
— Жень, пожалуйста… — Саша зажмуривается и опускает голову, не в силах смотреть на меня, и таким образом прося не устраивать истерику. — Надо поговорить. Можешь выйти?
— Да-а, — роняю еле слышно и поджимаю задрожавшие губы. — Я только переоденусь.
— Буду ждать тебя возле садика, — дает понять, что не хочет, чтобы нас видели вместе.
Его предосторожность ранит, как и болючая тоска в глазах. Грудь обжигает, но наконец-то я хоть что-то чувствую.
Мне плевать, увидят ли меня в компании Саши. Но, наверное, так он проявляет заботу обо мне.