Из-за меня в его семье горе… А он…
— Да, Саша, — послушно киваю. — Я приду.
Закрыв дверь, направляюсь в ванную умываться и причесываться, а заодно пытаюсь придумать убедительный предлог, чтобы улизнуть из дома.
— Чего это он приходил? — любопытствует дедушка, когда в комнату захожу за одеждой.
— Просто… Сказать кое-что, — прячу глаза, перебирая в пальцах свой джинсовый сарафан.
— Надо было сходить попрощаться вместе со всеми, чем лежать-то весь день, — вот и дед меня укоряет за то, что не пошла.
Выдерживаю его порицающий взгляд. Я теперь и не такое могу выдержать. Оказывается, можно выдержать все, что угодно, когда тебе все равно. И врать, оказывается, можно так легко и совсем не переживать из-за этого.
— Я до Вики схожу. Она там просила… — не вдаюсь в подробности и скрываюсь в ванной, чтобы переодеться в сарафан и голубую футболку.
Сейчас начало восьмого, и детский садик закрыт, но калитки там на ночь не запираются. Забор любой взрослый перешагнет, и по вечерам в беседках кто только не собирается.
Мы с Сашей тоже беспрепятственно заходим на территорию детского учреждения и заворачиваем в одну из беседок.
Я сразу на скамейку сажусь. Кажется, что путь от дома досюда отнял мои последние силы. Молчу, жду, что скажет Саша, и наблюдаю, как он проходит из одного конца беседки в другой.
— Это правда… что говорят, Саш? — несмело начинаю. Есть вопрос, который меня сильно тревожит: — Тебя будут судить?
По правде говоря, это единственное, что меня волнует. Мне страшно подумать о том, что Сашу посадят в тюрьму. Все, что угодно, только не это.
И когда Химичев тормозит напротив и медленно кивает, глядя мне в глаза, у меня сердце останавливается. Осознание, что Сашу ждет, вышибает из головы все прочие мысли.
— Но ты же… — задохнувшись, трясу головой. — Они же не знают… Всего, что было. Они же не знают!
Саша пожимает плечами, держа руки глубоко внутри карманов черных брюк. Рубашка на нем темно-синяя.
— Нет. Ты же не стала никому говорить.
Его слова не звучат, как претензия или намек — сухая констатация.
— А зачем… Какой смысл? Он же… — растерянно тяну и умолкаю, не смея произнести “умер”. — Саш… Если тебе поможет, это же… Ну это же смягчающее или как, да?
До меня только сейчас доходит: мое молчание может стоить Саше свободы. Вероятно, это так.
— Жень, ты видишь смысл в том, чтобы пойти свидетелем? — Саша без какой-то ни было охоты комментирует мой порыв помочь ему. — Для себя? Тебе это нужно? — взыскательно спрашивает. — Тебя будут допрашивать. Вызывать повесткой. Задавать неудобные вопросы, — кажется, что его тоже не радует подобная перспектива. — Ты это выдержишь?
Я трясу головой, воображая, что меня ждет. Как узнает дедушка и все остальные. Узнают наши одноклассники. Выдержать — выдержу. Но мне могут не поверить. Многие видели, как я выпивала с Викой и парнями, как я танцевала с Ерохиным на выпускном, как мы общались — впервые нормально и даже больше. Шарафутдинов слышал, как Стас звал меня к себе, но, сомневаюсь, что он станет болтать. Уверена, он думает, что я так и не согласилась.
Нет, о том, что я была у соседей, никто не знает, кроме Саши.
Дед не выяснял, в котором часу я вернулась. И оснований думать, что я провела какое-то время за стенкой, в чужой квартире, у него возникнуть не должно. Я надеюсь…
Но если все вскроется... Что будет?
— Я не знаю, Саш. Я хочу все это забыть, — говорю, как есть.
Я хочу забыть собственный стыд.
— И я не хочу, чтобы знала мама, — Саша словно облегчение испытывает, услышав меня. — Но ты решай сама, — спешит добавить следом.
Я вспоминаю вчерашние вопли Сашиной мамы, и такая боль накатывает.
— Как она?
— Плохо. На гроб кидалась, — прикрыв веки, отвечает Саша. Тяжело вздохнув, он опускается рядом и доводит меня до дрожи, с мучительно-горьким раскаянием говоря: — Лучше бы я в нем лежал.
Понимаю, чувствую, что сейчас он действительно всей душой этого желает.
Господи… Лучше бы я.
Ненавижу себя. За то, что пошла к Ерохину — ненавижу! За то, что подпустила к себе, разговаривала, слушала его — презираю!
Ему-то что, он умер, всё, нет его. А отвечать за все теперь Саша будет!
Расплакавшись, я начинаю причитать:
— Саш… Это все я… Если бы… Если бы я не пошла к вам… Если бы я сразу пошла домой… Это все из-за меня…
— Ты ни в чем не виновата, Женя. Не плачь, не надо, — страдальчески просит он.
Смотрю на Сашу — сникшего, потерянного и измученного, и всю его боль чувствую. Больше, чем свою, сильнее. И пытаюсь взять себя в руки. Ради него. Зажмуриваюсь, смахиваю слезы.