— В конце месяца. Двадцать какого-то.
— Нужно же что-то дарить.
— Ну подарим. Я правда без понятия, что дарят на свадьбы. — Усмехнувшись, Саша игриво подмигивает мне и добавляет: — Но у меня же есть ты.
34
Евгения
Я сижу на диване и озираюсь по сторонам, оглядывая самую обычную проходную комнату в хрущевке.
Обстановка, мебель и прочее не кажутся мне знакомыми. Никаких воспоминаний, неправильных ощущений и триггеров. Напряжение и беспокойство, тревожные мысли, которыми я накрутила себя, отошли на дальний план и затихли.
Мне вполне комфортно в этой светлой комнате. Светлой — потому что на южной стороне дома располагается, а не на северной, как у меня.
— В туалет хочешь? — замечаю, что Миша подает характерные сигналы.
Он кивает. И Саша зовет его:
— Пошли.
— Да мы сами, — вставляю неловко.
— Это мы сами — мужиками, — усмехается Саша, кивая Мишке, чтобы тот шел с ним.
Миша послушно следует за Сашей. Я тоже поднимаюсь, обхожу кругом комнату и в удивлении останавливаюсь напротив полок, где стоят иконы и церковная свеча в подсвечнике. Коробочка со свечами лежит здесь же, сбоку, рядом с лампадкой.
Не знала, что Татьяна такая набожная.
Слышу доносящееся с кухни громкое шипение масла, перекатываюсь с пятки на носок и направляюсь на кухню.
— Вам… помочь? — заглядываю, не решаясь ступить дальше.
На Татьяне синий ситцевый фартук — старенький, застиранный, но чистый, и белая косынка.
— Нет, ничего, Женечка, — она орудует вилкой в сковороде и ставит на бок очередной надутый беляш. — Последние вот допеку. Прохудился. Вон начадила! — размахивает по кухне полотенцем, разгоняя сизый дым. После чего открывает крышку эмалированной кастрюли, достает румяный треугольник и, предварительно обернув его салфеткой, протягивает мне. — На-ка, попробуй?
Я подаюсь ей навстречу и принимаю пирожок — горячий, еще не отмякший. Откусываю и наслаждаюсь: сверху — хрустящий, внутри — мягкий и сочный. Лука немного. Просто объедение.
— Очень вкусно. Спасибо, — с набитым ртом киваю, отдавая должное стряпне тети Тани. — А у меня дрожжевое редко хорошо получается.
— Я тебе рецепт напишу, самый простой. Тесто, как пух, — обещает женщина.
Я снова откусываю, и слышу, как в ванной шумит вода.
— Было бы здорово.
— Раньше, бывало, вот так пеку, а мальчишки бегают, то один, то другой, и таскают из кастрюли. И с блинами так же. Пока печешь, они все растаскают, — глядя в пространство над сковородой, вспоминает Татьяна. Без тоски говорит, со светлой ностальгией, так, словно один ее мальчик не умер, другой не сидел в тюрьме, а она не знала большего горя, чем быстро съеденная выпечка. У меня мороз идет по коже. Что это? Смирение? Принятие? Или она… не в себе? — Как погуляли? — будто очнувшись, на меня взгляд обращает.
— Хорошо, — сглотнув, отвечаю и кусаю свой пирожок.
— Говорят, похолодание идет. Дожди чуть ли не до конца месяца. Надо съездить на участок, лук, чеснок собрать.
Я как раз дожевываю беляш и комкаю в руке салфетку, когда на кухню заворачивают Миша и Саша.
— Мам, мы голодные, — приподняв Мишку, он усаживает его на стул.
— Садитесь-садитесь, — хлопочет Татьяна, перекидывая в кастрюлю последние беляши.
— Можно я тут руки помою? — подхожу к мойке.
— Мой, Женя! — отзывается хозяйка.
На Мишку оглядываюсь, и Саша опережает мой вопрос:
— Мы мыли. Скажи же, Миш?
Миша кивает. Я ополаскиваю руки и предлагаю помощь с чаем.
— Саше покрепче, — замечает Татьяна, когда заварку наливаю.
Я прикусываю язык, едва не сказав: “Я знаю”. В два захода уношу кружки на стол и опускаюсь на табурет, который Саша для меня поставил.
— Вот. Кто, с чем хочет. Это с мясом, тут с капустой, тут с колбаской, — Татьяна водружает на стол тарелки с пирожками. — Мишутка, тебе какой?
— Он мясо не очень, — вставляю я и перекладываю на тарелку сына колбасу в тесте. — Ест, но плохо.
— Саша тоже мясо в детстве не уважал, — улыбаясь, сообщает Татьяна. — Ладно. Вы кушайте, я не буду тут мешаться.
— С нами садись, подвинемся, я стул принесу, — предлагает Саша.
— Нет. Ешьте спокойно. Уморилась я в жаре. Пойду умоюсь.
Татьяна в ванную направляется.
Мишка за обе щеки уплетает пирожки.
Я беру уже второй с капустной начинкой, наблюдая, с каким аппетитом Саша уминает мясные.
— Ты правда не уважал мясо?
— Неправда… — он машет головой. — Это не я не уважал. Она иногда путает… Я не акцентирую.