— Нет, правда, — я улыбаюсь — такая она у меня умница. Как же мне с ней… Эндорфины шпарят по венам. Вдыхаю, расслабляюсь. — У нас всё в порядке. Все хорошо, — говорю не ради отмазки.
Так оно и есть. Хорошо, правильно, лучше и быть не может.
— У нас — да, — соглашается Женя, но не со всем: — А у тебя?
А я даже не знаю, с чего начать. Как тут объяснишь? Самому бы разобраться.
— Я же сказал. Все хорошо, — тверже повторяю и киваю на машинку: — Унести?
— Да…
Вскоре в комнату перебираемся.
Ублажаю Женю перво-наперво, в ручной режиме и медленно трахая на боку. Ей так нравится. Не быстро, но кончает. Дрожит вся, постанывает. Я снова еле дотерпел. Зачехляюсь, раскладываю Женьку, и в нее.
Кайф…
Но как бы я хотел, продолжив без защиты, пробиться в теплую влажную плоть оголенным проводом и не покидать ее, пока искры из глаз не полетят. Пусть замкнет, шарахнет, сожжет. Я готов к последствиям. Вернее, я бы хотел, чтобы они были. Но это желание идет не из головы, не от разума.
Чувства отупляют.
Какой ребенок? Мы не женаты. Я под надзором. Я никто и звать меня никак. Убогая версия себя четырехлетней давности.
Нет. У нас все будет правильно. Но мне нужны права и полномочия. А те, в свою очередь, требуют действий.
И все же… Какой кайф…
Бурно опустошаюсь. Шмонает еще долго после того, как скатываюсь с Женьки. Чуть позже, стянув резину, сгребаю ее одной рукой и вписываюсь лицом в умопомрачительные сиськи. Пахнет ее телом, моим — всеми нашими ночами.
В ушах стоит ватная тишина, которую нарушает учащенное сердцебиение Жени.
— У тебя до сих пор так сердце бьется, — намекаю, что кончила она сравнительно давно.
— Это обычное состояние, когда ты рядом. Оно мне будто не принадлежит, — тихо бормоча, Женька перебирает мои волосы и тормозит, словно проболталась. — Ох, не слушай меня, ладно?
— Я хочу тебя слушать, Жень, — за ягодицу её сотрясаю. — Очень хочу.
— Тогда… слушай.
Слушаю. Заслушиваюсь. У самого пульс скачет.
— И давно… оно так?
— Очень давно, Саш. Я уже и не помню, когда это случилось. Но давно. До всего… — признается взволнованным шепотом.
Нежные пальцы скользят по моей щеке.
— Прости, что не замечал.
— Да ты что? — Женя удивляется. — За это не просят прощения. Ты был старше и... вообще… У тебя была девушка.
— Была… — подхватываю мрачно. — Да сплыла.
— Она знает, что ты вернулся? — неловко вворачивает.
Я откатываюсь на спину и увлекаю за собой Женьку, укладывая головой на плечо.
— Теперь думаю, что, да… Знает. Да конечно знает, — усмехаюсь себе под нос.
— Теперь?
— Я видел ее в кино. В кинотеатре, то есть. Ее и… Бужаева. Друга моего лучшего… — скрипя связками, вывожу, — Антона, помнишь?
— Да… Так они… — судя по оторопи, даже у Жени это плохо в голове умещается.
Что уж говорить про меня.
Предательство с задержкой на четыре года. Получите — распишитесь.
— Они были вдвоем. Думаю, они женаты. Иначе с чего бы замужней женщине ходить в кино с другим, верно?
Кроме того, они держались за руки. Моя бывшая девушка и бывший друг.
И это, в общем-то, объясняет поведение Бужаева, когда он мне в глаза боялся посмотреть. И в Марине я ошибся. Думал, она честна со мной, а она… Написать-то, что замуж выходит, написала, а за кого — забыла.
Наверное, ей тоже было нелегко, когда меня закрыли. Я помню, как она плакала в нашу последнюю встречу. Я успокаивал ее, обещал что-то, а потом ее уже, видимо, Антон успокаивал.
И мама мне ничего не сказала. Боялась огорчить.
А я не огорчен. Разочарован — не отрицаю. Коробит душу. Но совет им да любовь. И барабан на шею.
— Ты тогда, кажется, говорил, что её отец поможет тебе выйти досрочно… — осторожно проговаривает Женя.
— Да? — я приподнимаю затылок. — Когда я тебе говорил?
— Тогда… Давно. В беседке.
— А-а… Ну да, он что-то такое обещал. Но он здесь ни при чем. Ходатайства и весь остальной движ — официально. После того, как приговор огласили, я больше про него ничего не слышал. С адвокатом он помог, да. За это ему благодарен. А потом всё… Тишина… Марина редко писала. Три письма за год. И в последнем она уже сообщила, что выходит замуж… — сцепив челюсти, шумно выдыхаю через нос.
— Тактично умолчав, за кого, — обвиняюще вставляет моя защитница.
— Ну и правильно. Я бы с ней тоже больше не смог.
— Почему?
— Потому что я уже не тот. Я вернулся, но все изменилось. А, может, я просто перестал видеть в людях то, чего в них никогда и не было. К тебе это не относится, — спешу добавить.