Всё хорошо. Правда, один из тягачей под снег провалился, и его пришлось доставать несколько часов, а в это время на нас напал белый медведь. Его Виктор застрелил.
Так ты серьёзно?
Серьёзней некуда. Я даже с собой клык в качестве доказательства привезу.
Да ладно тебе. Обижаете вы бедных медведей!
Это не я, это всё Витя виноват!
На некоторое время образовалась пауза.
Кать, а как у вас дела в Норильске?
Снова пауза.
Кать? Всё хорошо?
Серёж, тут сегодня такое выяснилось...
Не томи, говори как есть.
Твой дед не умер.
Сергей присел на второе сиденье.
«Как это не умер? Я же собственными глазами это видел».
Кать, о чём ты сейчас говоришь? Это... Невозможно. Мы оба видели, что он мёртв!
Я тоже так думала. Но полиция... То есть, врачи. Они говорят, что у него была кома. Что кресло, видимо, что-то ему ввело и не дало остановиться сердцу окончательно, но... Ты видел.
«А в прокуратуре заподозрили, что кома вызвана попыткой убийства, и потому отказывались что-либо сообщать, ссылаясь на ожидание результатов вскрытия. По крайней мере, теперь всё ясно».
Серё-ёж, опять протянула Катя. Алексея Викторовича завтра обещали привезти. И... Я уже выставила на продажу его кресло. Его вчера выкупили.
Его ведь ещё не забрали?
Нет, но на днях должны.
Ладно, дорогая, что-нибудь придумаем. Пока уложи его на то кресло, пока не забрали, хорошо? А я договорюсь с Виктором насчёт оплаты. Ещё можно будет пустить деньги с возвращённых за мой наладонник на новое.
* * *
Сергей плюхнулся на лежанку, закрыв лицо руками. Павел, как обычно, глазеющий в окно, поинтересовался:
Полагаю, ты не рад тому, что твой дед выжил?
Нет. Совершенно нет.
Сергей со вздохом поднялся с лежанки и потянулся за рюкзаком. Достал оттуда таблетку от головы, потом взял кружку, налил в неё воды, запил таблетку и только потом продолжил:
Не потому, что я такой меркантильный и мне жалко денег на новое кресло. Пропадом оно пропади. Ты просто не видел, каким был мой дед в последний раз, когда я его видел. Это был натуральный овощ, не осознающий окружающий мир. Это состояние намного хуже смерти. Я уверен, будь у деда возможность хоть что-то сказать, он немедленно попросил бы прекратить его жизнь. Я бы на его месте желал того же. И почему в России до сих пор не разрешена эвтаназия?
Потому что и убийство, и самоубийство считаются грехом во многих религиях. Потому что родственники смогут злоупотреблять им, чтобы заполучить наследство. И потому что считается, что всегда можно обеспечить умирающему должный уход и по-максимуму улучшить качество его жизни, ответил Павел. А ещё потому, что принятие такого закона определённо принесёт огромное множество проблем.
И последняя причина, как мне кажется, главная, со вздохом ответил Сергей.
Они некоторое время ехали молча.
Павел, вот скажи. Ты говорил о том, что хоть раз нужно побывать на море. Чего в нём такого особенного?
Словами невозможно объяснить. Море просто нужно увидеть. Хотя бы раз в жизни. Поверь, ты навсегда это запомнишь.
Ладно. Мне пора за работу.
Через полчаса, когда расчёты были проверены и перепроверены, Сергей отодвинул от себя листок бумаги.
Поскорее бы мы уже доехали. Надоело всё.
Павел, лежащий на кровати, усмехнулся.
Это хороший признак, что тебе ещё может что-то надоесть.
Дай-ка угадаю. Сейчас я что-то скажу, и ты тут же ответишь развёрнутой мыслью?
Конвейер всегда утомляет. Даже если он приносит что-то новое. Или тебе не интересно меня слушать? Вон Юре, он кивнул в сторону работающего с пробами снега Юрия, точно не интересно.
Юра в ответ молча кивнул. Сергей, впрочем, был с ним не согласен.
Да нет, можешь продолжать.
Я хотел сказать про то, какую работу люди себе выбирают. Нет ничего хуже, чем работа однообразная. Когда ты каждый день выполняешь одну и ту же работу, словно какой-то робот. Да ты им и являешься, по сути. Однообразная работа медленно, но верно отупляет человека, останавливает его развитие. Сначала человек до механической памяти заучивает одни и те же действия, затем если он ещё хоть что-то имеет в голове по возможности оптимизирует, а потом начинается рутина. Просто в определённый момент оказывается, что тебе некуда больше двигаться и ты выполняешь работу на все сто процентов, и ничего нового нельзя сделать. Потом ты учишься думать, не отрывая руки от работы, а потом, когда мысли закончатся ты научишься выполнять одну и ту же работу, молча уставившись в одну точку. А дальше ты, скорее всего, полюбишь свою работу. Поэтому я бы никогда не выбрал работу за станком на каком-нибудь заводе, даже если бы мне гарантировали хорошую оплату и лёгкие условия труда. Просто потому что в этой работе нет и не может быть никакого прогресса. Ты можешь опросить людей, которые проработали на подобной работе, не меняя её и не получая повышения, многие годы, и если ты спросишь, хотят ли они её поменять, тебе наверняка ответят, что нет. А если даже и скажут, что хотят они этого, скорее всего, не сделают, пока их кто-нибудь не вынудит.
И эти люди в твоей трактовке не люди?
Почти, уклончиво ответил Павел. Хотя и не потому, что работают на заводе, а потому, что сознательно отказались от новизны в своей жизни. Вот ты, например когда ты последний раз делал что-то новое?
Шутишь? Последние дни я каждый день делаю что-то новое. Вчера я спасался бегством от медведя, а до этого работал отбойником, хотя раньше его видел только в Виртуале. А перед этим участвовал в операции по спасению, а ещё раньше учился разбираться в устройстве тягачей. Могу продолжить.
Можешь. Но потом ты дойдёшь до момента, когда экспедиция ещё не началась. И замолкнешь, потому что начнётся работа-дом-работа. Профессия синоптика ведь не самая разнообразная, не так ли?
Работа это, конечно, та ещё проблема. Никогда не любил её. Но ведь у меня и выходные были.
В которые ты либо сидел в Виртуале, либо смотрел какое-нибудь кино-выдумку, либо праздновал что-то точно так же, как праздновал много раз до этого.
Тебя послушать, так мы живём в замкнутом цикле.