Затем она перешла в кабинет, порылась в ящиках стола и на книжных полках, открыла несколько папок — там были бумаги, покрытые японскими иероглифами. Осмотрела книжный шкаф, в котором альбомы по искусству соседствовали с техническими сочинениями на разных языках: японском, английском, французском, немецком. Это собрание показалось ей нейтральным и бездушным: оно не несло на себе отпечатка личности владельца.
Вернувшись в гостиную, она мельком глянула на фасад дома напротив в поисках хоть какого-нибудь знака. И вдруг вспомнила про дознание, которое учинил ей Росетти. Перебрала в памяти каждый из его нахальных вопросов. И испугалась. Так, что даже похолодела. Собственное тело с помощью вполне определенных симптомов как будто приказывало ей остановиться, бросить все как есть. Она старательно проигнорировала сжавшие желудок болезненные спазмы. Нет, решено, она вступает в игру. Они еще увидят новую, небывалую Клер.
Она уселась на белый диван, на сей раз — на место Ишиды, как будто хотела впитать в себя его присутствие. От подушек еще исходил едва уловимый запах, принадлежавший ее другу. Квартира японца была чрезвычайно тщательно прибрана. У нее в памяти всплыл один их разговор, в ходе которого выяснилось, что они оба примерно одинаково относятся к окружающему порядку — с опасливым презрением. Она призналась ему, что ставит свои книги в шкаф строго по алфавиту, а он напомнил ей, что порядок опасен именно в упорядоченной вселенной, поскольку способен потеряться в ее складках. «Потерянную книгу гораздо труднее найти, если остальные стоят в шкафу в строгом порядке, а не кое-как», — объяснил он. Смутное беспокойство перешло в отчетливую боль, угнездившуюся в затылке, прямо над шейными позвонками.
Прежде чем уйти из квартиры, она еще раз обошла ее всю. На лестнице ей повстречалась мадам Куртуа, которая поднималась, посмеиваясь себе под нос, — наверное, рассказывала сама себе неприличный анекдот.
ГЛАВА ВОСЬМАЯ
— Кто там? — спросила Клер, поспешно заталкивая носки под книжный шкаф в передней.
— Это Поль.
Просто Поль, вот как! Как старый друг, явившийся без предупреждения и не считающий нужным называть фамилию, потому что знает: Полем может быть только он. Вообще-то Клер нравились мужские голоса, почти все. Голос Росетти отличался особенной глубиной тембра; слыша его, невольно возникало желание повиноваться, а там будь что будет. В одной руке Росетти держал деревянную коробку, в другой — плитку шоколада. И улыбался мальчишеской улыбкой.
— Воскресенье, — объявил он, заходя. — Шахматы и шоколад!
Он уселся на диван, на то же место, где сидел в прошлый раз. Клер наизусть помнила, где кто из тех, чье присутствие у себя в квартире она терпела, устраивается. Консьержка и Антуан предпочитали оставаться в дверях, мадам Куртуа занимала синее кресло, месье Лебовиц — бежевое, Люси усаживалась на ковре, Луиза — на диване, ближе к стене, а вот теперь Росетти — на том же диване, только возле окна. Эта мистика раздела территорий казалась Клер исполненной глубокой поэзии.
Она пошла приготовить кофе, молясь в душе, чтобы сосед не увязался за ней. Она давненько не прибиралась на кухне: в раковине скопилась грязная посуда, на столе отпечатались желтоватые следы от чашек, пол был усыпан крошками, а вокруг помойного ведра образовался темный круг. Клер не считала себя маниакально приверженной чистоте, но искренне страдала от беспорядка. Случалось, она по нескольку дней злобно посматривала на пятно на столе или на клубок пыли под шкафом, не предпринимая, впрочем, ничего, чтобы от него избавиться. Пока кофеварка потихоньку изрыгала черную жидкость, она вернулась в гостиную, к Полю. Он смотрел в окно.