ГЛАВА ДЕСЯТАЯ
Кристиан Дитрих делил роскошную квартиру с психоаналитиком, который придерживался стратегии, согласно которой его пациенты не таились друг от друга. В то утро к нему на прием явился молодой человек с повадками денди — похожий на девушку и чрезвычайно красивый. Клер на память сразу пришли фантастичные образы Тадзио, Вертера и Юджина Гонта. В ту минуту она дорого дала бы, чтобы проникнуть в тайные закоулки невероятно сложной и загадочной жизни этого парнишки, сидящего с измученным видом. Дверь кабинета открылась, выпустив пожилую даму, за которой шел, провожая ее до выхода, темноволосый мужчина. «Мой любовник», — подумала Клер и бегло улыбнулась ему.
— До свидания, мадам Вильнев. И не забудьте, пожалуйста: по утрам. Я еще раз вам напоминаю: по утрам. — Он вернулся в приемную и посмотрел на Клер: — Мадемуазель Бренкур? А вы что здесь делаете? Вы ведь не записаны?
Он покосился на парня, которому явно было глубочайшим образом наплевать и на него, и на Клер, судя по тому, с каким отрешенным взглядом он сидел, наверняка размышляя о своей несчастливой наследственности.
— Записана, записана! — не согласилась Клер. — Я звонила в пятницу вечером.
— Ну, заходите.
Она проследовала за ним в кабинет. В глазах Клер и большинства других людей он представлял собой несоразмерно огромную комнату, но Дитрих не видел в этом ничего особенного. «Работа такая, — говорил он. — И мне и пациентам надо чем-то дышать. А для этого требуется много места».
Дитрих смотрел, как она снимает одежду, одновременно набирая по телефону номер своей ассистентки:
— Анжелика! Вы записывали мадемуазель Бренкур? Что-то в моем списке ее нет. — Последовала пауза. — И выплюньте вы наконец свою жвачку, черт бы вас подрал!
— Как всегда, любезен со служащими, — иронично произнесла Клер, успевшая раздеться до трусов и лифчика. — У тебя тут околеть можно. Не кабинет, а вокзал! — добавила она, присаживаясь на обитую бежевой кожей кушетку.
Он улыбнулся, потом прикрыл глаза и потянулся. Энергично потер руки, словно согревая их. Секунду ел взглядом пациентку, потом медленно пошел вокруг кушетки, озирая ее со всех сторон, как кутюрье, пытающийся отыскать плохо лежащую складку на вечернем платье.
— Ложитесь! — приказал он.
И глубоко вздохнул, заставив напрячься торс под белым халатом.
— Прекрати мне «выкать», пожалуйста, — попросила Клер. — Что за идиотизм.
Дитрих встал у нее за головой и, глядя отсутствующим взглядом, просунул руки ей под шею.
— Ох-хо-хо… — закряхтел он, словно боль пациентки передалась ему. — Как позвонки напряжены, очень напряжены… Вы чувствуете боль, вам больно… — повторял он, слегка массируя ей шею.
Клер лежала не шевелясь. Она обожала, когда Дитрих делал ей массаж, испытывая наслаждение сродни любовному. Она закрыла глаза и представила себя медленно тающей ледышкой.
— Головные боли? — спросил костоправ.
— Меньше. Но вот тут еще побаливает. — Она указала на верхнюю часть скулы. — Мешает ужасно. Все время приходится напрягать мышцы, вот так… — И она состроила гримасу.
Дитрих слушал ее с полной серьезностью. Этот человек вообще настолько серьезно относился к своей профессии, что Клер не преминула в первый же визит посвятить его во все детали своих недомоганий. А он не сумел противостоять обаянию этой странной женщины с телом таким сложным, что у него дух захватывало.
— Последние два дня у меня появились боли в желудке.
— Вижу, вижу, — ответил он, прощупывая ей живот, который показался ему твердым, как надутый футбольный мяч. Он принялся поглаживать его легкими массажными движениями. — Какие-нибудь неприятности?
— Послушай, — сказала Клер, — ты решишь, что я несу бред, и, возможно, будешь прав. Но в нашем доме творится нечто странное. В квартире надо мной поселился один тип, и с тех пор все пошло наперекосяк. Он задает мне вопросы про соседей — как полицейская ищейка. Консьержка сказала, что у него нет мебели. Он меня ненавидит, но почему, я понятия не имею. И в то же время припирается ко мне сыграть в шахматы! Представляешь?