— Нет, не представляю, — ответил Дитрих нарочито безразличным тоном. Он наслаждался законной местью — с тех пор как они познакомились, Клер так ни разу и не впустила его в свою квартиру и с завидной методичностью захлопывала перед его носом то одну, то другую «комнату» своего существования.
— Ты не помнишь, я тебе не рассказывала про Ишиду? Это мой сосед-японец?
— Смутно.
— Ну вот, он неожиданно уехал, а мне оставил записку, в которой пишет, что я тоже должна на некоторое время уехать.
Дитрих привык, что Клер вечно фантазирует, но на этот раз в ней явно чувствовалось что-то необычное. Какая-то непонятная исступленность, прежде накатывавшая на нее в периоды обострения ипохондрии.
— Ты была у Моники? Что она говорит?
— При чем тут Моника? Я ему рассказываю, что в нашем доме творятся странные вещи, а он мне талдычит про Монику. Ты вообще-то меня слушаешь?
— Да, я тебя слушаю, но ничего не понимаю во всей этой истории с соседями. Понимаю только, что спина у тебя полна узлов и тебе категорически показано заняться любовью.
Клер грустно улыбнулась, огорченная тем, что ее любовник проявил столь мало интереса к ее проблемам. Ей очень нравился Дитрих. Он не был мужчиной ее жизни — мужчине ее жизни не полагалось быть в курсе безобразий, творившихся у нее в кишках, тем более что упомянутые безобразия в принципе должны были бы исчезнуть раз и навсегда от одного его присутствия. Впрочем, она ведь уже встретила мужчину своей жизни — встретила и потеряла. Но вот к Дитриху она испытывала искреннюю привязанность сродни той, что испытывает ребенок к своему плюшевому мишке. Он никогда не делал ей больно и всегда был рядом. Он никогда не требовал, чтобы она проделывала всякие немыслимые вещи: каталась с ним в машине с открытым верхом в разгар цветения трав, загибаясь от аллергии, скакала по дюнам в Пиле или ела устриц на залитой солнцем открытой террасе ресторана в Нормандии, простояв два часа в пробке, чтобы туда добраться. Он понимал, что Клер одержима мечтой превратиться в чистый дух, что это у нее пока плохо получается, но это не значит, что ей надо без конца напоминать о существовании бренного тела. Он сознавал всю меру ее отчаяния, и она была ему за это бесконечно благодарна.
— Слушай, там что, садик за домом? — Она ткнула пальцем в окно кабинета.
— Ну да.
— А калитка из садика ведет на улицу?
— Ну да.
— А она не заперта?
— Да нет. Подожди, что еще ты затеваешь?
Дитрих заволновался. Он знал за Клер способность проникать далеко за внешнюю видимость вещей, но знал и то, что часто она ничего не видит у себя под носом. Его в очередной раз охватило чувство, что помимо ее воли против нее оборачивается ее собственный ум. И все-таки он не желал верить, что она просто ненормальная.
Он посмотрел на Клер с беспокойством, что не укрылось от молодой женщины. Она постаралась его успокоить:
— Я начала читать твою рукопись. Надо будет как-нибудь сесть и посмотреть ее вдвоем.
Клер приподнялась с кушетки, собираясь одеваться. Она продрогла до костей, кожа покрылась мурашками. Он ласково, но твердо усадил ее обратно:
— Расслабься. Дыши медленно. Я еще не закончил. Скрести руки. Вот так, очень хорошо. — Он обхватил ее руками, сделал глубокий вдох и сжал ее что было сил. В середине спины у нее что-то хрустнуло. Дитрих ослабил хватку, но тут же повторил процедуру. Что-то в теле Клер хрустнуло еще раз, уже в другом месте. — Вот теперь хорошо. Вдохни поглубже. И потихоньку вставай.
Одевшись, Клер подошла к окну. Внизу, на улице, из-за выступа стены со стороны магазина кожгалантереи, выглядывала чья-то рука и вился дымок сигареты. Она вспомнила, что ни Росетти, ни Ишида не курят.
— Когда увидимся? — спросил Дитрих, не очень надеясь на хороший ответ.
На протяжении последнего времени Клер редко заглядывала к нему.
— Ничего не могу обещать. Останемся на стадии дзен, — ответила она и усмехнулась, наказывая его за равнодушие к ее заботам.
— Пока ты на горизонте, мне трудно хранить спокойствие.
Он смотрел на нее. В лучах солнца, проникающих через окно, она выглядела настоящей красавицей. Именно это он ей сообщил после их первого поцелуя.
— Я? Красавица? — переспросила она тогда, как будто никогда не слышала более нелепого комплимента.
— Именно. Хочешь ты того или нет.
Его слова поразили Клер. Она часто вспоминала их, глядя на себя в зеркало. «Хочешь ты того или нет», — повторяла она себе.