На среднем участке он охотится. Жадный. Рискует на каждом повороте, отчего у меня болит в груди. Дикторы говорят о десятых долях, о темпе подиума, а мой отец кивает, как будто дирижирует оркестром.
Тогда.
Секция "Харриер". Резкий поворот налево.
Нико заходит туго. Слишком туго. Давит на внутреннюю часть лыжи, и край не держится.
Это происходит так быстро.
Только что он занимался карвингом. В следующее мгновение его лыжи скользят вбок, уходят из-под него, и он падает.
Он падает на снег. Кувыркается. Одна лыжа отрывается и подпрыгивает в воздухе. Вторая все еще прикреплена, угрожая вывернуть его ногу в неудобном направлении. Красная сетка взлетает вверх, и он врезается в нее всем телом, и мир останавливается.
"Черт", - категорично говорит мой отец.
Я не могу пошевелиться. Не могу дышать. Камера приближается. Нико лежит на боку в сетке, одна лыжа оторвана, другая все еще прикреплена. Его подушка безопасности сработала, и громоздкий материал обвился вокруг туловища.
- Что этот идиот там делал? Голос отца резкий. Раздраженный. - Он был на внутренних лыжах. Этого можно полностью избежать".
На экране Нико двигается. Заставляет себя сесть.
Мое сердце учащенно бьется.
- Это может испортить нам сезон, - продолжает отец холодным, расчетливым голосом. — Если он травмирован, если выбыл на несколько недель...
- Ради Бога, он же человек.
Слова вырываются из меня прежде, чем я успеваю их остановить.
В комнате воцаряется тишина.
Отец поворачивается. Медленно. Впервые с начала гонки его глаза отрываются от экрана и полностью сосредотачиваются на мне.
Телевизор продолжает болтать. Дикторы говорят о катастрофе, о мужестве Нико, о том, не травмирован ли он. Но теперь шум кажется далеким. Не имеет значения.
Из комнаты вышел весь воздух.
Отец аккуратно ставит свой бокал на стол.
- Элиза, - тихо произносит он. - Это была потрясающая реакция.
Его взгляд обостряется.
- Я слышал, вы познакомились с ним в Рейтеральме, - тихо говорит он.
У меня перехватывает горло, когда я отвечаю, вкладывая в голос свой обычный сарказм: “Ты уже говорил это сегодня”.
Несколько долгих секунд тишины.
- Осторожнее, Элиза. Его голос мягкий. Почти добрый. Вот почему я знаю, что это опасно. "Я бы знал, почему такой парень может быть привлекательным для молодой женщины. Я не глупый".
Жар ползет вверх по моей шее.
- Но будь осторожна, - продолжает он, все еще наблюдая за мной. - Надеюсь, ты не наделаешь глупостей.
На экране движение.
Нико поднимается на ноги. Одна лыжа надета, другой нет. Он смотрит на холм, потом вниз и, прежде чем кто-либо успевает его остановить, отталкивается.
Катание на лыжах. На одной лыже. До финиша на одной ноге под рев толпы.
Внимание моего отца возвращается к телевизору, и его лицо светлеет.
"Это пиар-жемчужина, Элиза. Ты слышишь толпу? Они любят его".
Облегчение захлестывает меня так быстро, что у меня кружится голова. С ним все в порядке. Он стоит. Он катается на лыжах.
На экране Нико пересекает финишную черту, весь в снегу, на одной лыже, ухмыляясь в камеру как идиот. Дикторы сходят с ума.
"Видишь?" Говорит отец, почти смеясь. "Горные лыжи. Крепче гвоздей и тупее кирпичей".
Он делает еще глоток вина, не отрывая глаз от экрана. Затем, почти про себя, как будто мысль только что пришла ему в голову:
- Кое-кто в Бивер-Крик будет очень рад заняться его синяками сегодня вечером.
У меня сводит желудок.
Он небрежно покачивает бокал. - Вот что такое знаменитые спортсмены, Элиза. Ходячие скандалы.
Затем он смотрит на меня. Прямо.
"Часть вашей работы - следить за тем, чтобы они не попали на первую полосу".
Я сглатываю. Заставляю свое лицо оставаться нейтральным. - Конечно.
Он улыбается. Удовлетворен.
И возвращается к просмотру телевизора.
***
Сейчас я одна в своей комнате, дверь закрыта, в доме тихо.
На моем ноутбуке зацикливается воспроизведение гонки. Падение Нико в замедленной съемке. Сетка. Финиш с одной лыжней. Комментаторы смеются над его "фан-клубом" и "голливудским финалом".
Эхом отдается голос моего отца: "Кое-кто в Бивер-Крик будет счастлив заняться его синяками сегодня вечером".
Я беру свой телефон.
Я должен оставить это. Должен позволить расстоянию сделать свое дело. Должна быть контролируемой, стратегической принцессой, которая не пишет смс безрассудным лыжникам в 10 часов вечера.
Вместо этого я печатаю.
Я: Ты цел?
Я удаляю это. Слишком клинически.
Я: На это было страшно смотреть.
Удалить. Слишком уязвим.
Я: Ты хорошо выглядела, когда падала. Очень драматично.
Я нажимаю отправить, прежде чем успеваю обдумать это.
Три точки появляются почти сразу.
НИКО: Ты смотришь, как я падаю на повторе? Это немного извращенно.
Я: Я смотрел, как ты катаешься на лыжах. Авария была ... случайной.
НИКО: Случайно. Для этого есть одно слово.
Пауза. Я почти вижу его довольную улыбку, то, как он знает, что держит меня на грани и вот-вот получит удовольствие.
НИКО: Тебе понравилось то, что ты увидел? Я имею в виду до аварии.
Жар заливает меня.
Я: Ты был безрассуден.
НИКО: Это не ответ.
Я: Ты тоже был... впечатляющим.
НИКО: Лучше. Продолжай.
Я: Я хотел быть там. На финише. Ожидание.
НИКО: Что бы ты сделал, если бы был таким?
Мои пальцы зависают. Это тот момент, когда я должен сказать что-то честное. Вместо этого я выбираю то, что позволяет мне чувствовать, а не чувства.
Я: Проверил на наличие синяков.
НИКО: Только что проверил?
Я: Основательно.
Более долгая пауза. Я представляю, как он лежит в своей гостиничной кровати, широко улыбаясь, наслаждаясь тем, как далеко я готова зайти, чтобы избежать ответа на простой вопрос.
НИКО: У меня есть. На ребрах. Слева. Хочешь посмотреть?
Я: Да.
Появляется фотография. Без рубашки, в гостиничном зеркале, одной рукой приподнимает ткань, чтобы показать темный синяк, расцветающий на ребрах. Упругие мышцы, золотистая кожа, четкая линия бедра, исчезающая за поясом.
Я хочу провести языком по этому синяку, пока он не забудет, что это больно.
Я: Это выглядит болезненно.
НИКО: Да. Ты должен прийти и починить это.
Я: Как бы я это сделал?
НИКО: У меня есть идеи.
Я: Скажи мне.
НИКО: Я бы лучше показал тебе.
У меня сдавливает грудь. Мое тело гудит. Чувствующая часть моего мозга слаба и далеко.
Я: Жаль, что меня там не было.
НИКО: Тогда приезжай. Валь д'Изер через две недели. Я буду участвовать в гонках, ты посмотришь, а после...
Он не заканчивает предложение. В этом нет необходимости.
Я: Я не могу.
НИКО: Почему бы и нет?
Я: Моя семья не занимается Францией.
НИКО: Это не причина.
Я мог бы объяснить, попытаться сказать правду, сказать, как я напуган. Но уклониться, кажется, проще.
Я: Я не могу.
НИКО: Затем Зальцбург. Через две недели.
У меня сводит живот.
Я: У тебя есть гонки.
НИКО: Я найду время. Для тебя? Всегда.
Он думает, что это романтично. Для меня это звучит как требование. Я ненавижу требования.
Я: Прекрати.
НИКО: Почему? Боишься, что будешь умолять по-настоящему, а не по телефону?
Я: Нет.
НИКО: Тогда что?
Я: Сложно.