– Верно, – коротко сказал Дольмаэро.
– Поэтому та болезнь, с которой человек не может справиться на протяжении обыкновенной жизни, хотя такие люди очень страдают от своего одиночества, и они на самом деле в чем-то отличаются от остальных, поверь мне, эта болезнь за, скажем, тысячу лет становится чем-то очень страшным и воспринимается совсем иначе, – голос Гундерда опустился до хриплого шепота. – Насколько важен язык – тот обмен мыслями, который поднял нас над животными? При его отсутствии как можем мы сохранить все те качества, которые отличают нас от животных: сострадание, сожаление… любовь? Может быть, их никогда не кончающееся молчание делает родериганцев очень сильными, очень жестокими, достаточно звериными, чтобы творить свои зверские дела. Кто знает?
Дольмаэро был потрясен.
– Что же это за деяния, что может быть хуже работорговли и каннибализма?
– Они не каннибалы. Насколько я знаю, они на самом деле живут на каких-то вегетарианских веществах, считая мясо животных слишком смертным, и от этого недостойным быть принятым в их тела. Это весьма странно. А что касается их деяний, я что-то пока не могу вспомнить их. Я настолько напуган, что мне не хочется ни думать, ни говорить об этих людях.
Но тут он улыбнулся Дольмаэро.
– Позже, может быть, когда я привыкну к страху. Мы, люди, так уж устроены, что даже в самых страшных ситуациях мы постепенно успокаиваемся.
– Мне и так пока хватит пищи для размышлений, – сказал Дольмаэро.
Вскоре после этого вернулся Мольнех. Он выглядел куда счастливее. Живот его слегка оттопыривался.
– Вон там ближайшая кормушка, – сказал он, показывая налево вдоль стены. – Эти шарики гораздо вкуснее, чем я ожидал: они и сладкие, и очень аппетитные в одно и то же время.
Гундерд улыбнулся хищной улыбкой.
– Как я понял, ты намереваешься сотрудничать с нашими хозяевами.
– Это как? – спросил Мольнех.
– Ты откармливаешь сам себя для бойни. Обрати внимание, насколько пухлы наши товарищи по заточению, по большей части, – Гундерд сделал жест, показывающий, какими были остальные пленники, сидящие вдоль стен.
Руиз оглянулся вокруг и увидел, что это была правда. Они были окружены сотнями невероятно толстых людей.
Мольнеху стало не по себе только на короткий момент.
– Я всегда обжирался совершенно бессовестно. И никогда не толстел вот даже на столечко.
– Тогда у тебя счастливый обмен веществ, – сказал Гундерд.
Геджас сидел по другую сторону широкого стола из армированного стекла, глядя на очень богатое и тонкое выражение лица Желтого Листа. Его сознание ушло в то далекое место, где он больше не был Геджасом, но только органом своего гетмана, более пригодным для выражения ее мыслей, чем тот язык, которым она когда-то владела.
Он говорил в видеотелефон с прекрасной безумицей из Моревейника.
– Кореана Хейкларо, Желтый Лист выслушала твою просьбу благосклонно. Ее не оскорбил твой скулеж. Родериго – это воплощенная сила, и ты, действительно, только от большой глупости не могла бы заметить свою собственную слабость в сравнении с нами, в какие бы дела с нами ты ни вступала.
Делом его жизни было научиться читать лица, а лицо этой жалкой работорговки было для него прозрачно. Это была тоненькая пелена красоты поверх гнезда мерзких извивающихся страстей. Он решил, что у нее достаточно холодной аморальности, чтобы занять небольшое место в иерархии родериганцев, но ей все равно не хватило бы на это самодисциплины. Почему же еще ее мстительность и похоть к Дильвермунскому агенту взяли верх над элементарным чувством самосохранения?
Рот ее принял кислое выражение, но она не обратила внимания на его оскорбления.
– Тогда мы можем заключить сделку?
– Да. Но… наши источники сообщают нам, что битва еще не закончена, что каждый день все новые и новые участки Моревейника превращаются в пепел. Те пиратские владыки, которые выжили, с каждым днем становятся все свирепее, так ведь? Они все больше боятся, что кто-нибудь ускользнет с их желанной добычей, хотя никто не знает, что это за добыча. А разве ты не боишься оставлять в Моревейнике свои дела без всякой защиты?
– Нет, – ответила она весьма убедительно небрежным тоном.
Время проходило в тусклой красной скуке. Руиз сидел на пластиковом возвышении и пытался заставить свой мозг работать, но особых успехов не достиг.
Остальные, казалось, впали в такую же летаргию, какую чувствовал он. Дольмаэро снова лег, видимо, уснул. Мольнех прислонился к стене, лицо его ничего не выражало. В нескольких метрах поодаль Гундерд и Низа разговаривали тихими голосами, и Руиз удивился, что у них нашлись общие темы для разговора. Кок Эйндиукс оставался тихим и неподвижным в своей странной коме.