Вдруг Руиз почувствовал страшную усталость. Частично виной тому были вынужденные физические усилия при его менее чем оптимальной физической форме. Но больше всего, подозревал он, эти ощущения были связаны с его удивительным для него самого поведением. Идея эта немедленно привела его к другой мысли: неужели он становился слишком сентиментальным для своей профессии? Или, еще хуже, слишком старым? Этот факт, что он так долго выжил при такой рискованной профессии, был, напомнил он себе, весьма малой гарантией того, что жизнь его продлится.
Она может кончиться как раз здесь, в этом крысином загоне. Он прилег отдохнуть на время. Друзья Касмина могут попробовать отомстить за его унижение, но Руиз в этом сомневался. Руизу трудно было вообразить почтенного ремесленника вроде Дольмаэро, который крадется по темноте перерезать ему глотку. Кроме того, у надзирателя такого пошиба обычно не было друзей за пределами их собственной касты — лишь хозяева и жертвы окружали их.
Он проснулся, когда роботележка прозвенела сигнал на вечернюю трапезу. Феникс, его подопечная, сидела на краю койки, наблюдая за ним. Она выглядела гораздо лучше.
Щеки ее порозовели скорее от хорошего самочувствия, чем от лихорадки. Она пальцами расчесала самые запутанные пряди своих волос, так что теперь они стекали гладким потоком по ее спине, река черного цвета с медным отливом. Перекрученный кусок голубой ткани стягивал ее рубаху на поясе так, что она выглядела на ней красивее, чем раньше. Руиз удивился и ужаснулся, что ее движение по хижине не разбудило его — какое счастье, что враги не напали на него в этот момент.
— Наконец-то, — сказала она.
Руиз протер глаза.
— Я рад, что тебе лучше.
— Это чудо, правда?
В ее голосе чувствовалась насмешка, и Руиз секунду пристально смотрел на нее.
— Да, — согласился он, — чудо.
Брови ее нахмурились.
— Не поддакивай мне, Вухийя. Это не Фараон и не Земля Вознаграждения, и я сомневаюсь, что ты продавец змеиного масла.
На лице ее на миг отразился гнев, но она овладела собой и даже попробовала улыбнуться.
— Ты можешь сказать мне? Ты знаешь, где мы?
Руиз встал и подошел к двери. Он попытался выиграть время.
— Сейчас уже время ужина. Я пойду принесу еды. Тебе надо подкрепиться.
— Я пойду с тобой, — сказала она, встав с изумительной легкостью, если принять во внимание ее недавнее состояние.
Она прошла мимо него и вышла в дверной проем.
Он догнал ее возле дверей, где она стояла, глядя через площадку на серого гуманоидного охранника и роботележку, застыв в ужасе и изумлении. Она впилась ему в руку.
— Что это?
Руиз глубоко вздохнул. Рано или поздно ей придется начать учиться своей новой жизни.
— Они называют себя Пунгами. Они управляют этим… этой… — Руиз запнулся, ища слова, которые были бы помягче. Потом он решил, что ложная мягкость не поможет ей выжить, поэтому стал говорить правду. — Это рабский загон, Благородная Дама.
Она посмотрела на него, глаза ее расширились от шока, потом возмущения.
— Нет! — сказала она. — Нет! Ты знаешь меня? Низа, я Низа, дочь Бхасрахмета, Царя Царей.
Лицо ее исказилось, и она, спотыкаясь, ушла назад в дом бескастовых.
Руиз вздохнул. Он пожелал ей легкого рабства. С ее красотой и умом, она могла бы найти место у снисходительного хозяина. Его тревожило то, что он не мог представить более обнадеживающего будущего для нее.
Низа упала ничком на грязную койку, не обращая внимания на застарелые пятна. Горло ее сдавила паника, но она не стала рыдать. Она стала колотить себя кулаками по вискам, словно таким образом она могла выгнать эту неприемлемую правду из сознания. Казалось, ей предназначалось большее искупление, чем она ожидала, она оказалась в незнакомом месте, окруженная унижающими ее врагами и чудовищами, а ее единственным другом оказался человек безродный, без касты, чья уклончивость вполне соответствовала его странности, его чужеродности. Он вроде бы разговаривал с ней с каким-то подобием надлежащего почтения, но почему-то ей казалось, что он считает себя превосходящим ее во всех отношениях — мысль, почти недоступная любимой дочери царя. Он обращался с ней так, как она сама могла бы относиться к заболевшей любимой блисталке. И как ужасно он расправился с надзирателем, словно его уничтожение было для продавца змеиного масла источником глубокого удовлетворения…
В том коротком ужасном танце Вухийя показался ей не совсем человеком, скорее бездушным зверем, словно один из охотничьих диргов ее отца, которого выпустили на беспомощного зверька, предназначенного для охоты.