В отличие от епископа Консепсьона архиепископ Лимы был человеком под стать О’Хиггинсу. Он разделял его строгие взгляды, поэтому церковь и государство в городе сосуществовали вполне гармонично. В Лиме было двадцать два мужских монастыря, четырнадцать женских и множество церквей.
О’Хиггинс делал все, что было в его силах, но беспокойство не оставляло его. Испания и Англия вновь находились в состоянии войны, а у О’Хиггинса был всего лишь один фрегат и несколько военных кораблей для защиты Кальяо. Он готовил свою армию и милицию к предполагаемой высадке англичан на побережье, торопил Годоя отменить льготы, предоставленные английским китобойным судам, и объявил о том, что контрабандистов будут линчевать прямо на берегу «без сожаления и пощады».
О’Хиггинс тосковал по ставшей ему родной стране Чили. Там он провел самые счастливые дни. Он назначил одного из своих молодых друзей, Хуана Маккенну, губернатором опустошенной колонии Осорно, которую сам возродил. Задыхаясь в безнравственной атмосфере Лимы, один из самых могущественных людей в Латинской Америке мечтал о чистом, бодрящем воздухе Осорно и хотел вернуться туда. Когда король произвел О’Хиггинса в маркизы, он включил это название в свой титул.
Затем появилась еще большая опасность, чем британский флот: революционеры, воспитанные в Англии ненавистным Франсиско Мирандой, объявили о свержении Испанской империи. Последний роковой удар настиг наместника вскоре после его восьмидесятилетия. Один из шпионов, следивший за конспиративной деятельностью Миранды, доложил в Мадриде, что среди заговорщиков был Бернардо Рикельме — незаконнорожденный сын О’Хиггинса.
Бернардо вернулся обратно в Испанию летом 1799 года. Его попечитель Николас де Ла Крус, ставший одним из самых богатых купцов Кадиса, поселил его в комнате прислуги и дал неоплачиваемую должность клерка. Такую же должность пятьдесят лет назад в этом же городе получил его отец.
Бернардо мечтал о карьере военно-морского офицера, но его кандидатура была отклонена, так как он был внебрачным ребенком. «Моя кровь закипает от зависти, когда я вижу, как много молодых людей отправляется воевать. Это принесет им либо почетную должность на службе своей стране, либо славную смерть». Он жаловался отцу: «Все мои соотечественники получают письма от своих родителей. Когда я вижу это, меня охватывает ревность, ведь я, бедный, не получил ни одного письма». Однако каменное сердце его отца в Лиме его слова не тронули. Бернардо решил положить конец своему нищенскому существованию и при первой же возможности вернуться в Южную Америку. Но британцы блокировали Кадис. Наконец он сел на торговое судно, шедшее в составе конвоя. О том, что произошло в дальнейшем, Бернардо подробно рассказал в письме отцу:
«В семь часов утра, когда я крепко спал, меня разбудили и сказали, что на горизонте появились паруса. Я даже не успел одеться, как прогремел пушечный залп. Снаряд пролетел над главной мачтой, но не причинил ей особого вреда. Мы поняли, что это английский корабль, и прибавили ходу. Но это нам не помогло. Меньше чем через десять минут английский фрегат и два корабля с семьюдесятью четырьмя орудиями на борту устремились прямо на нас. Нам угрожала большая опасность. Наш корабль попытался уклониться от огня, который они открыли с фрегата и двух кораблей. Мы приготовились лечь в дрейф, чтобы окончательно выяснить, чьи корабли напали на нас — английские или испанские. Сорокашестиорудийный фрегат затем подошел к нам с наветренной стороны, а два семидесятичетырехорудийных корабля — с правого борта. Они находились от нас на расстоянии выстрела из ружья. В темноте мы не могли увидеть, какой флаг на кораблях, и не могли показать свой флаг. С фрегата нас окликнули по-английски. Я взял рупор и ответил им. Они предложили нам сдаться. Говорили, что в противном случае потопят нас, ну, и всякое такое. Пока длились переговоры, они время от времени стреляли по нашему кораблю. Никто из наших моряков не вышел на шканцы. Все прятались внизу. Капитан и я были единственными членами экипажа, вступившими в переговоры.
Когда англичане были уже готовы пойти на абордаж, мы сдались. Английский адмирал прислал вооруженную шлюпку, чтобы перевести имущество нашего корабля и пленных моряков на английские корабли. Меня остановили по его сигналу и приказали использовать в качестве переводчика. На рассвете следующего дня упомянутые корабли и английский фрегат подошли на расстояние мушкетного выстрела к испанским фрегатам „Кармен“ и „Флорентина“ и открыли по ним огонь. После ожесточенного боя англичане захватили испанские корабли (и последний корабль их конвоя)… Через несколько дней пути они привели нас в Гибралтар. У меня отобрали все, что я имел. Я не могу описать, через что мне пришлось пройти. Три дня у меня во рту не было даже крошки. Целую неделю я вынужден был спать на голом полу. И все это потому, что у меня не было ни одного реала. После отплытия из Лондона я не получил даже фартинга.