Он подарил им много «агуардиенте» (аргентинской водки), вина, материи, седел, стеклянных бус и сладостей, привезенных на мулах из Мендосы. Он попросил их следить за южными перевалами, где его армия будто бы собиралась переходить Анды. Через шесть дней непрерывного пения и плясок они подписали договор о союзе. Каждый индейский вождь обнял Сан-Мартина.
Вожди собрались вновь через три месяца. Они предоставили Сан-Мартину информацию о передвижении испанцев. Встреча произошла у Плюмерильо, недалеко от Мендосы. Там Сан-Мартин поразил их воображение показательными военными маневрами и долгой канонадой. Когда он сказал: «Я сам тоже индеец», — и не без оснований, его кожа была темной, — хорошо сложенный обнаженный мужчина, стоявший прямо перед ним, закричал и «задергал ноздрями, как лошадь». Он обнял Сан-Мартина и поклялся умереть за него. Как Сан-Мартин и предполагал, известие о его предполагаемом вторжении через южные перевалы от индейцев просочилось к испанцам.
Последним действием в шпионской схеме Сан-Мартина была отправка Альвареса Кондарко, его оружейника, в Чили лично к Марко дель Понте с копией декларации о независимости Аргентины. Он рассчитал, что если его посланника и не примут с почестями, то по крайней мере вернут обратно живым и невредимым. Намерения Сан-Мартина заключались в следующем. Альварес Кондарко должен будет пройти по перевалу Лос-Патос. Это самый длинный путь на север. Затем, когда его вышлют обратно, он скорее всего отправится самым коротким путем в направлении Успальяты дальше на юг. Он должен будет разведать и нанести на карту маршрут, которым пойдет.
Как и ожидалось, Марко дель Понте, получив декларацию о независимости, отреагировал очень резко. Он публично сжег ее. Презрительный ответ, который он послал Сан-Мартину, заканчивался характерной фразой: «Я подписываюсь как белый человек, а не как Сан-Мартин, у которого черные руки».
В самый разгар лета, в январе 1817 года, когда с андских перевалов сошел снег, в приготовлениях Сан-Мартина к походу были сделаны последние усилия. Были собраны запасы чаркикана — высушенного мяса, размолотого в порошок и перемешанного с жиром и красным стручковым перцем. Чаркикан обеспечивал максимум питательных веществ при минимуме веса. Это была разновидность обработанной пищи быстрого приготовления. Седла были сделаны из шкур скота, забитого для приготовления чаркикана. Кроме приготовленной таким образом говядины имелось большое количество прожаренной кукурузной муки, сухого печенья, сыра, вина и крепких спиртных напитков, а также кукурузы и овса для животных и дров для костров, так как высоко в Андах нет никакой растительности.
Медицинское снабжение заключалось в заготовке чеснока и лука — они помогали при простуде и болезнях, связанных с высокогорьем. Для животных было приготовлено 30 тысяч подков.
Андская армия состояла из 5200 человек, 10 000 верховых и грузовых мулов, 1600 боевых лошадей и 600 голов скота, предназначенного для забоя и употребления в пищу во время похода. Они несли на себе 9 тысяч патронов для карабинов и мушкетов, 2 тысячи пушечных снарядов, 2 тысячи штук шрапнели и 600 артиллерийских снарядов.
ГЛАВА 28 АНДСКАЯ АРМИЯ
12 января 1817 года Сан-Мартин собрал основные силы своей армии у Плюмерильо. Его поход начался в украшенной цветами и флагами Мендосе. Покровительницей Андской армии была провозглашена Дева Мария. Был поднят бело-голубой флаг армии с изображением герба в обрамлении лавровых и оливковых ветвей, а также рук, держащих фригийскую шапку свободы над Андами. И все это на фоне восходящего солнца. «Солдаты, — сказал Сан-Мартин, — это первый независимый флаг, благословленный в Америке». Он потребовал, чтобы солдаты поклялись «умереть, защищая этот флаг». Звонили колокола, гремели пушки, народ ликовал.
После церемонии принятия клятвы последовала коррида. Пастухи-гаучо и негры гарцевали на лошадях. Они проходили парадными колоннами. Это было красочное и одновременно дикое зрелище. Сан-Мартин произнес: «Нашей стране нужны эти сумасшедшие». Когда бык был убит, молодой офицер, исполнявший роль матадора, кастрировал его и преподнес гениталии убитого быка донье Ремедиос. Она покраснела, ведь ей было всего двадцать лет. Сан-Мартин настоял на том, чтобы она приняла этот дикий подарок. Обычно весьма сдержанный, он, как и когда-то Боливар, понимал теперь необходимость публичных жестов — ведь следовало сплотить людей, многие из которых шли на верную смерть.