Имя Сан-Мартина было самым знаменитым в Латинской Америке. На севере позднее Боливар освободит Венесуэлу и Новую Гранаду от испанского ига, но именно Сан-Мартин был настоящим лидером. И тем не менее его протекторство немедленно столкнулось с оппозицией. Первой была перуанская аристократия, возглавлял которую его номинальный заместитель маркиз де Торре Тагле. Недовольство идеями, которые отстаивал Сан-Мартин, было у них в крови по определению, и они поддерживали постоянную связь с испанцами за пределами Лимы. Еще одним источником вражды стал перуанец Хосе де Ла Рива Агуэро — он был весьма уязвлен тем фактом, что перуанская независимость, за которую он так долго боролся, добыта стране чужаком. Существовал также заговор среди офицеров его собственной армии — как следствие неудачного преследования де Кантерака после падения Лимы. Они дали ему прозвище Король Хосе — за его высокомерие и надменность. Ну и наконец, как мы уже видели, он окончательно рассорился с адмиралом Кокрейном из-за денег.
Именно в это время Сан-Мартин завел себе перуанскую любовницу по имени Росита Кампусано, которую в народе прозвали Протекторшей. Небольшого роста, с чрезвычайно белым цветом лица, столь ценимым среди перуанской аристократии, она проявляла интерес к политике и могла оказывать заметное влияние на Сан-Мартина, но не была популярна среди перуанской интеллигенции.
Сан-Мартин любил тайно, оставаясь неузнанным, ходить по улицам Лимы, дабы услышать, что говорят о нем простые люди. И вскоре выяснил: от его былой популярности не осталось и следа.
И действительно, он оказался в чрезвычайно трудном положении. Пока армия роялистов скрывалась в горах, его враги в столице плели интриги и устраивали заговоры против него. Небольшой аргентинский отряд Сан-Мартина хранил верность своей стране, которая отказалась от него, а его более крупный чилийский контингент оставался с ним только по милости Сантьяго и в любой момент мог быть отозван. Сан-Мартину не удалось приобрести чилийскую эскадру у Кокрейна, который к тому же похитил часть его казны. Многие аргентинцы и чилийцы не признавали его как Защитника — он не был перуанцем и едва ли не сам назначил себя на этот пост. Сан-Мартина все больше считали завоевателем, чем освободителем. Поскольку основы его власти расшатывались, единственным средством ее сохранения оставалось объединение с собратом по борьбе за независимость — Симоном Боливаром, Освободителем. Его войска продвигались с севера, начав по согласованию с Сан-Мартином наступление на испанские силы в горах.
Подробно встреча Сан-Мартина с Боливаром в Гуаякиле в июле 1822 года описана в 14-й главе книги. Когда Сан-Мартин вернулся из Гуаякиля, почти через год после его первого вступления в Лиму, ему пришлось председательствовать на первом представительном конгрессе страны. На нем он поразил своих оппонентов — тех самых, что говорили, будто он якобы собирается провозгласить себя королем Перу, — заявлением об отречении: «Когда я возвращаю регалии Верховного правителя Перу, то следую велению долга и зову моего сердца… Сегодня, отказываясь от власти, я молю Всевышнего о мудрости, просвещенности и осторожности, которая необходима для счастья тех, кем вы будете править. С этого момента учреждается Суверенный конгресс и народ обретает власть во всех ее проявлениях».
Новость была встречена с недоверием, многие предполагали, что это всего лишь тактический ход. Конгресс попытался переубедить его, ему присвоили звание генерал-полковника вооруженных сил Перу с годовым жалованьем в двенадцать тысяч песо и воздавали почести как отцу перуанской свободы. Сан-Мартин все это отклонил и вернулся на свою виллу Ла-Магдалена в пригороде Лимы. В письме конгрессу он так разъяснил свою позицию:
«Я присутствовал на провозглашении независимости государств Чили и Перу; я владею штандартом, который Писарро привез с собой, когда покорил Империю инков; таким образом я более чем вознагражден за десять лет революции и войны. Мои обещания народам, на землях которых я воевал, выполнены: они обрели независимость, и им дана возможность избирать правительство по собственной воле. Присутствие солдата удачи, каким бы бескорыстным он ни был, всегда будет выглядеть угрозой для вновь образованных государств.